КОНЦЕПТ. Концепт - явление того же порядка, что и понятие. По своей
внутренней форме в русском языке слова концепт и понятие
одинаковы: концепт является калькой с латинского conceptus
«понятие», от глагола concipere «зачинать», т.е. значит буквально
«поятие, зачатие»; понятие от глагола пояти, др.-рус. «схватить,
взять в собственность, взять женщину в жены» буквально значит, в общем, то же
самое. В научном языке эти два слова также иногда выступают как синонимы, одно
вместо другого. Но так они употребляются лишь изредка. В настоящее время они
довольно четко разграничены.
Концепт и понятие - термины разных наук; второе употребляется
главным образом в логике и философии, тогда как первое, концепт, является
термином в одной отрасли логики - в математической логике, а в последнее время
закрепилось также в науке о культуре, в культурологии, и является главным
термином нашего Словаря.
Концепт - это как бы сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего
культура входит в ментальный мир человека. И, с другой стороны, концепт - это
то, посредством чего человек - рядовой, обычный человек, не «творец культурных
ценностей» - сам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее.
Возьмем, например, представления рядового человека, не юриста, о «законном» и
«противозаконном», - они концентрируются прежде всего в концепте «закон». И этот
концепт существует в сознании (в ментальном мире) такого человека, конечно, не в
виде четких понятий о «разделении властей», об исторической эволюции понятия
закона, и т.п. Тот «пучок» представлений, понятий, знаний, ассоциаций,
переживаний, который сопровождает слово закон, и есть концепт «закон». В
отличие от понятий в собственном смысле термина (таких, скажем, как
«постановление», «юридический акт», «текст закона» и т.п.), концепты не только
мыслятся, они переживаются. Они - предмет эмоций, симпатий и антипатий,
а иногда и столкновений. Концепт - основная ячейка культуры в ментальном
мире человека.
У концепта сложная структура. С одной стороны, к ней принадлежит все, что
принадлежит строению понятия (этому отведена краткая начальная часть настоящей
статьи); с другой стороны, в структуру концепта входит все то, что и делает его
фактом культуры - исходная форма (этимология); сжатая до основных признаков
содержания история; современные ассоциации; оценки и т.д. (это основное
содержание данной статьи). Поэтому и сама статья о понятии «Концепт» получается
сложной, представляющей интерес скорее для специалиста. Читателю же, не
интересующемуся специально этими вопросами, можно ограничиться лишь ее первой
частью - «А».
А) Структура концепта и его реальность
а. Понятие в современной логике и языкознании
В понятии, как оно изучается в логике и философии, различают объем -
класс предметов, который подходит под данное понятие, и содержание -
совокупность общих и существенных признаков понятия, соответствующих этому
классу. В математической логике (особенно в ее наиболее распространенной версии,
принятой также и в настоящем Словаре, - в системе Г.Фреге и А.Черча) термином
концепт называют лишь содержание понятия; таким образом термин
концепт становится синонимичным термину смысл. В то время как
термин значение становится синонимичным термину объем понятия.
Говоря проще - значение слова - это тот предмет или те предметы, к
которым это слово правильно, в соответствии с нормами данного языка применимо, а
концепт это смысл слова. В науке о культуре термин концепт
употребляется, - когда абстрагируются от культурного содержания, а говорят
только о структуре, - в общем так же, как в математической логике. Так же
понимается структура содержания слова и в современном языкознании.
Приведем пример. В русском языке слово петух имеет «значение» и
«смысл». Его «значение» - это все птицы определенного внешнего вида (которому
соответствует их зоологическая характеристика): ходячая (не летающая) птица,
самец, с красным гребнем на голове и шпорами на ногах. Значение иначе называется
«денотатом». «Смыслом» же слова петух будет нечто иное (хотя, разумеется,
находящееся в соответствии со «значением»): а) домашняя птица, б) самец кур, в)
птица, поющая определенным образом и своим пением отмечающая время суток, г)
птица, названная по своему особенному пению: петух от глагола петь
[такая же связь имеется и в близкородственном к славянским языкам литовском
языке: gaidỹs «петух», gaidà «напев, мелодия», giesmẽ «торжественная песнь (в
старину: ритуальное пение)», giedóti «торжественно петь» (например, гимн) и
«петь» (о петухе)]; д) вещая птица, с которой связано много поверий и обрядов.
«Смысл - это путь, которым люди приходят к имени», - эти слова известного
логика и математика Готтлоба Фреге (1848-1925), которыми он резюмировал
отношение между смыслом и именем применительно к математической логике,
справедливы и для культуры. Но в культурологии такое понимание смысла включает в
него и историю концепта, как бы подвергшуюся «компрессии», сжатую и
синтезированную. Это - доминирующая линия в структуре концепта, рассматриваемой
с точки зрения культуры.
б. Концепт в культуре
Начнем с примера из современной русской жизни. Всем известно, что в последние
десятилетия до самого последнего времени в жизни теперешнего активного населения
России день 23 февраля был ежегодным «праздником мужчин», а день 8 марта -
«праздником женщин». В первый из этих дней предметом торжества являлись все
мужчины, независимо от их профессии и возраста, - дома, на предприятиях, в
школах от первого до последнего класса и даже в детских садах мальчики получали
поздравления и мелкие подарки от девочек. Во второй из этих дней точно то же
делают мужчины и мальчики по отношению к женщинам и девочкам. Этот факт
культурной жизни образует концепт. В данном случае перед нами к тому же
«двойной концепт», состоящий из двух связанных представлений о двух праздниках.
В этом факте культурной жизни имеется еще и некая собственная структура - два
праздника симметричны, противопоставлены и расположены по календарю в
непосредственной близости один к другому (к тому же по странному, но
примечательному стечению обстоятельств, 23 февраля по старому стилю приходится
на 8 марта нового стиля, т.е. в некотором смысле обе даты - это одна и та же
дата). Обозначим описанное положение дел как «положение дел 1».
Столь же хорошо известно, что по своему происхождению эти два праздника
различны и никак между собой не связаны. 23 февраля отмечался (и в жизни
старшего поколения все еще является таковым) как «День Советской Армии», т.е.
праздник военных, или, как принято выражаться в современном русском быту, -
военнослужащих. 8 марта отмечался (и для определенной части старшего поколения
все еще отмечается) как «Международный женский день», т.е. день борьбы «всего
прогрессивного человечества» (а не только самих женщин и не только мужчин ради
женщин) за равноправие женщин с мужчинами, за эмансипацию женщин. В этом
качестве оба праздника не соотносятся между собой и тем более не «симметричны»
(«положение дел 2»).
Наконец, историки и некоторая часть просто образованных людей знают (причем
больше о 23 февраля, чем о 8 марта) исторические факты далекого прошлого,
приведшие в дальнейшем к установлению этих памятных дней. 23 февраля 1918 г.
только что организованная тогда регулярная армия Советского государства -
Красная Армия - одержала под Нарвой и Псковом крупную победу над войсками
Германии (еще продолжалась Первая мировая война). Это событие тесно связано с
именем Л.Д.Троцкого (факт, о котором советская пропаганда впоследствии старалась
не вспоминать), бывшего тогда народным комиссаром по военным и морским делам,
председателя Реввоенсовета Республики. 8 марта как праздник было определено по
инициативе Клары Цеткин (1857-1933), активной деятельницы международного
женского и коммунистического движения; она возглавляла женский секретариат
Коминтерна и была одним из основателей Коммунистической партии Германии
(«положение дел 3»).
Совершенно очевидно, что все три положения дел - (I), (2), (3) - отражены в
существующем в нашем сознании «концепте дней 23 февраля и 8 марта». Но отражены
они по-разному, с разной степенью актуальности, как разные компоненты этого
концепта. Компонент (1) является наиболее актуальным, собственно, он-то и
составляет основной признак в содержании концепта «праздник». Компонент (2) все
еще участвует в понятии «праздник», но не столь живо, не столь «горячо», образуя
его как бы дополнительный, не активный, «пассивный» признак. Компонент (3) уже
не осознается в повседневной жизни, но является «внутренней формой» этого
концепта. Этот признак определяет конкретные календарные даты проведения того и
другого праздника, прямо указывая на эти даты; он же определяет в конечном счете
и главный концептуальный признак - связь первого праздника с мужчинами, а
второго с женщинами; наконец, этот компонент определяет и название праздников,
их словесную форму - Двадцать третье февраля, Восьмое марта.
Кроме названных в этих концептах есть и другие компоненты - «мужское начало»,
«женское начало» и их оппозиция, восходящие к глубкому древнему пласту культуры;
их мы сейчас рассматривать не будем (они будут затронуты в ст.
Любовь).
Итак, мы обнаружили здесь три компонента, или три «слоя», концепта: (1)
основной, актуальный признак; (2) дополнительный, или несколько
дополнительных, «пассивных» признаков, являющихся уже неактуальными,
«историческими»; (3) внутреннюю форму, обычно вовсе не
осознаваемую, запечатленную во внешней, словесной форме. С такими же
компонентами, или «слоями», мы будем иметь дело в других концептах и явлениях
духовной культуры вообще и современной русской в частности.
Вопрос о реальности концептов. Теперь мы подошли к вопросу или,
лучше сказать, к «пучку» вопросов, которые поставили уже в самом начале (см.
Предисловие) и которые будут в поле нашего внимания до самого конца
книги: не химеры ли концепты культуры? не изобретения ли они исследователя? в
какой мере они существуют для людей данной культуры? в какой мере они реальны?
и, следовательно, в какой мере они вообще существуют. Но теперь уже мы
расчленим этот «пучок».
Прежде всего отделим вопрос о существовании. Существовать можно в
действительности по-разному, и слово существовать можно понимать в разных
смыслах. Химеры сознания, например кентавры - полулюди-полукони, в некотором
смысле существуют именно как химеры сознания. И создания художников тоже
существуют - как, например, Наташа Ростова, или Джоконда, или «Неизвестная»
живописца Крамского. И информационные программы существуют, не будучи
воплощенными «в металле». И доллар существует как единица в мире ценностей и еще
иначе - как бумажка. Вопрос о существовании, который, таким образом не относится
только к концептам культуры, мы выделим в особую статью - Быть,
Существовать (см.).
Далее из названного «пучка» можно вычленить тесно связанный с первым
другой вопрос - о реальности. Этот вопрос, как легко видеть, - лишь
новый вариант очень старого спора о реальности концептов, поднятого еще
схоластами Средневековья. Сообразно даваемому ответу, схоласты, как известно,
разделились на «реалистов» (с их принципом: «общее реально до вещей»;
универсалии, общие понятия реально существуют вне человеческого ума, они имеют
идеальную природу); «номиналистов» (с противоположным принципом: «универсалии -
это лишь имена после вещей», реальны только отдельные единичные вещи) и
«концептуалистов», занявших промежуточную между «реалистами» и «номиналистами»,
компромиссную позицию. И в этот вопрос также мы, по понятным причинам, здесь
углубляться не будем (подробно он рассмотрен нами в кн.: Языки и метод [к
современной философии языка]. М.: Школа «Языки русской культуры», 1998).
Наиболее важен для нашей темы остающийся вопрос: в какой мере концепты
культуры, как мы их определили, существуют для людей данной
культуры?
Прежде чем перейти к его более детальному разбору, сразу сформулируем нашу
исходную гипотезу - а она и есть в общем виде ответ на поставленный вопрос:
концепты существуют по-разному в разных своих слоях, и в этих слоях они
по-разному реальны для людей данной культуры.
В основном признаке, в актуальном, «активном» слое концепт актуально
существует для всех пользующихся данным языком (языком данной культуры) как
средство их взамопонимания и общения. Если вернуться к приведенному выше
примеру, то говорящие на русском языке все знают, что «23 февраля» и «8 марта» -
это праздники, праздничные, нерабочие дни и т.д. Будучи средством общения,
концепт в этом своем «слое» включается, помимо духовной культуры в собственном
смысле этого слова, еще и в структуры общения и в мыслительные категоризации,
связанные именно с общением (например, в практические классификации, такие, как
«рабочие» - «нерабочие» дни). Этот аспект концептов мы здесь рассматривать не
будем (отсылаем читателя к специальным работам, например к работе: Фрумкина P.M.
Концептуальный анализ с точки зрения лингвиста и психолога [концепт, категория,
прототип] // Научно-техн. информация, сер. 2. 1992, № 3).
В дополнительных, «пассивных» признаках своего содержания концепт
актуален лишь для некоторых социальных групп. Так, «23 февраля» - для
военнослужащих, особенно старшего поколения; «8 марта» - для деятельниц
феминистского движения, и т.п. Притом во всех таких случаях актуализируются
«исторические», «пассивные» признаки концепта главным образом при общении людей
внутри данной социальной группы, при общении их между собой, а не вовне, с
другими группами.
Внутренняя форма, или этимологический признак, или этимология
открывается лишь исследователям и исследователями. Но это не значит, что
для пользующихся данным языком этот слой содержания концепта вообще не
существует. Он существует для них опосредованно, как основа, на которой возникли
и держатся остальные слои значений (более детально см. здесь ниже).
Как мы видим, вопрос о реальности концепта связан с вопросом о его
содержании, а последний - с вопросом о методе, каким это содержание
устанавливают.
Соотношение компонентов в содержании одного концепта (или явления культуры) и
способы их обнаружения занимали исследователей с самого начала, с того момента,
когда духовная культура была осознана как особая сфера и как предмет
исследования. И с самого начала это был вопрос о методе. На нем
необходимо остановиться, хотя - это совершенно очевидно - большинство читателей
этой книги не являются исследователями. Вопрос о методе обращен не к
исследователям, точнее, не только к ним, - он возникает перед всяким человеком,
который хочет осознать духовные концепты своей культуры, потому что - подчеркнем
еще раз - вопрос о методе это в то же время и вопрос о содержании и о реальности
концептов.
Б) Вопрос о методе как вопрос о содержании и о реальности концептов
Поскольку концепт имеет «слоистое» строение и разные слои являются
результатом, «осадком» культурной жизни разных эпох, то с самого начала следует
допустить, что и метод изучения окажется не одним, а совокупностью нескольких
различных методов (или, можно сказать, «методик», - но это различие в словах не
существенно). Мы увидим ниже, что так оно и есть на самом деле. Начнем с
«третьего» слоя, наименее актуального, наиболее отдаленного в историю, потому
что именно применительно к нему был впервые поставлен вопрос о методе.
1) «Буквальный смысл», или «внутренняя форма», или этимология концепта и
явления культуры
Впервые во всем объеме вопрос о методе как вопрос о содержании концептов
(хотя термин «концепт» еще не употреблялся) возник в 40-е годы XIX в. в связи с
изучением быта и древностей русского народа по памятникам древней словесности и
права. В эти же годы закладывается русская этнография, связанная первоначально с
созданием в 1845 г. Русского Географического общества. По справедливому
замечанию А.Н.Пыпина, «кроме того, что собран был весьма важный материал
фактических данных, новая наука приобретала нравственно-общественное значение,
когда, например, исследования Буслаева впервые объяснили в народной поэзии не
только ее археологическую старину, но и глубокое нравственное чувство» (Ист.
рус. литер., IV, 1899, с. 593; нелишне будет заметить, что в связи с этим
Федор Иванович Буслаев (1818-1897) получил в 1859 г. приглашение прочесть
наследнику престола Николаю Александровичу курс «История русской словесности, в
том ее значении, как она служит выражением духовных интересов народа»; курс был
прочитан. Николай Александрович (1843-1865) - старший сын имп. Александра II,
скончался молодым; на престол вступил его брат - как Александр III).
Вопрос о методе четко впервые - не только в русском, но и в европейском
масштабе - был поставлен Константином Дмитриевичем Кавелиным
(1818-1885). Свои труды в этом направлении он начал исследованием «Взгляд
на юридический быт древней Руси» (1846, впервые опубл. в журнале «Современник»,
1847, кн. 1; ниже цит. по изд.: Собр. соч. К.Д.Кавелина. Т. I. Монографии по
рус. ист. СПб., 1897). Сначала здесь Кавелин обращает внимание на поверхностные,
непосредственно наблюдаемые особенности русского уклада жизни, на - сказали бы
мы - буквальный смысл отношений между людьми: русские крестьяне
помещика и всякого начальника называют отцом, себя - его детьми,
младшие старших - дядями, тетками, бабками; равных себе, людей одного
поколения - братьями, сестрами, и т.д. Следовательно, делает он вывод, «у
русских славян был первоначально один чисто семейственный, родственный быт,
русско-славянское племя образовалось в древнейшие времена исключительно одним
путем нарождения. Это согласно и с первыми историческими известиями» (с. 10,
11). Позже К.Д.Кавелин расширил свой подход на всякие обычаи и обряды. «Самые
толкования, - писал он, - какие народ дает этим обычаям, обрядам и повериям,
часто не отвечают более действительности. На первых порах они были не символом,
а весьма определенным понятием или живым действием. Приходит время, когда
изменяются те естественные и бытовые условия, при которых образовалось это
понятие или установился этот образ действий; тогда прежнее представление
становится освященным преданьем, поверьем, а образ действий - обрядом.
Первоначальный смысл их с изменением условий нередко вполне утрачивается, народ
продолжает их придерживаться, чтить их, но уже не понимает. Он придает
постепенно этим памятникам старины значение, сообразное с его новым бытом. Так
образуется различие между первоначальным смыслом факта и его толкованием в
народе» (цит. по: Нов. энц. сл. Брокгауз - Ефрон, т. 20, стлб. 270). Отсюда
требование метода, которое формулирует Кавелин: при изучении народных обрядов,
поверий, обычаев искать их непосредственный, прямой, буквальный смысл -
это то самое, что позднее лингвисты назвали внутренней формой (слова,
обычая, обряда). Кавелин поясняет свое положение примером: «Приходят ли, по
нашим свадебным обрядам, сваты с посохом и ведут речь с родителями невесты как
будто чужие, никогда не слыхавшие о них, хотя и живут двор-о-двор, - верьте, что
эти теперь символические действия были когда-то живыми фактами ежедневной жизни;
плачет ли невеста по воле, выражает ли свадебная песнь ее страх ехать в чужую
незнакомую сторону - эти символы были тоже в старину живой действительностью»
(стлб. 271). Это «было сделано Кавелиным, - замечает в статье о нем Максим
Максимовичем Ковалевский, сам выдающийся историк права, - в то время, когда не
только в России, но и на Западе едва зачиналась, например, в сочинениях братьев
Гриммов о немецких юридических древностях или в трактатах, посвященных изучению
Эдды и Нибелунгов, история народных верований, легенд и сказаний» (Нов. энц. сл.
Брокгауз - Ефрон, т. 20, стлб. 271).
В области метода у К.Д.Кавелина был великий предшественник (о чем Кавелин,
вероятно, не знал) - древнегреческий историк Фукидид (460-396 гг. до
н.э.). Современные нам исследователи пишут о нем, может быть, несколько
преувеличенно, так: «Величайшей заслугой Фукидида как историка является
привлечение им в своем труде документальных источников (текстов договоров,
официальных постановлений и других документов), установление хронологии.., а
также применение открытого им гениального метода реконструкции прошлого путем
обратного заключения на основании рудиментов ("культурных пережитков")». Метод
же этот состоит в том, чтобы по пережиткам различных установлений, сохранившихся
в жизни общества, умозаключать о том, чем они были и как действовали в те
времена, когда были полностью нужными. (Стратановский Г.А. Фукидид и его
«История» // Фукидид. История. М.: Ладомир - Наука, 1993, с. 428-429 [Серия
«Лит. памятники»]).
Гениальность Фукидида в данном вопросе состоит, пожалуй, еще и в другом - в
том, что он предложил историкам заключать о духовном значении чего-либо
в прошлом по материальным остаткам этого «чего-то» в настоящем. Вот как
он применяет свой метод на деле (История, 1, 5) - речь идет о странном обычае
греков обращаться к приплывшим на кораблях с вопросом: «Не разбойники ли вы?».
«Уже с древнего времени, когда морская торговля стала более оживленной, и
эллины, и варвары на побережье и на островах обратились к морскому разбою.
Возглавляли такие предприятия не лишенные средств люди, искавшие и собственной
выгоды, и пропитания неимущим. Они нападали на незащищенные стенами селения и
грабили их, добывая этим большую часть средств к жизни, причем такое занятие
вовсе не считалось тогда постыдным, но напротив, даже славным делом. На это
указывают обычаи некоторых материковых жителей (у них еще и поныне ловкость в
таком занятии слывет почетной), а также древние поэты, у которых приезжим
мореходам всюду задают один и тот же вопрос - не разбойники ли они, так как и
те, кого спрашивают, не должны считать позорным это занятие, и у тех, кто
спрашивает, оно не вызывает порицания...».
Что касается «древних поэтов», то комментаторы указывают, например, на два
места из «Одиссеи», где упоминается этот обычай. В обоих случаях (3, 71 сл. и 9,
252 сл.) вопрос задается в одной и той же форме (в переводе В.А.Жуковского,
который мы здесь приводим к 9, 252, она дана несколько различно):
Странники, кто вы? Откуда пришли водяною дорогой?
Дело ль какое у вас? Иль без дела скитаетесь всюду,
Взад и вперед по морям, как добытчики вольные, мчася,
Жизнью играя своей и беды приключая народам?
Но в первом случае этот вопрос задает старец Нестор, а во втором, в той же
самой форме (в оригинале) - циклоп Полифем! Это значит, что перед нами уже не
простая форма, а устойчивая формула, сама по себе ставшая уже новым
обычаем «спрашивания». Таким образом, «правило Фукидида», точно так же, как и
«правило Кавелина», распространяется и на реликты, сохранившиеся в языке.
Выше мы уже видели, что «буквальный смысл» может присутствовать как в тех
явлениях культуры, которые заключаются в словах или связаны со словами, так и в
тех, которые словесно никак не обозначены. Примером первых служит праздник «8-е
марта», где буквальный смысл состоит в том, что отмечается именно день 8-го
марта, а не какой-либо другой день года. По концептуальному содержанию, как
«международный день борьбы за равноправие женщин» или просто как «женский день»,
тот же праздник мог бы быть приурочен к любому дню. Примером вторых, словесно не
обозначенных явлений, служит обычай принимать сватов как совершенно незнакомых
людей. Следовательно, наше выражение «буквальный смысл» - это научный термин,
применяемый и к тем случаям, где вовсе нет никакой «буквы» или звука слова. Этот
термин означает то же, что «внутренняя форма» - термин, пришедший от изучения
языка, но применимый ко всяким явлениям культуры (например, к символике здания
храма).
Термин «внутренняя форма» считается изобретением Вильгельма фон
Гумбольдта (1787-1835), однако у Гумбольдта имеются только общие
философские рассуждения о форме, в частности о форме языка, которые вряд ли
можно на деле применить к исследованию. Общие соображения Гумбольдта пытался
конкретизировать Густав Густавович Шпет (1879-1940) (книга «Внутренняя
форма слова», М., 1927). Наиболее четкое и «работающее» определение дал Александр Афанасьевич
Потебня (1835-1891). Потебня определяет внутреннюю форму слова как
«способ, каким в существующем слове представлено прежнее слово, от которого
произведено данное». Таким образом, определение Потебни относится только к
словам и притом к словам производным. Но благодаря такому сужению оно четко и
может послужить исходной точкой для дальнейших обобщений на несловесные явления.
Итак, в производном слове «внутренняя форма» - это представление о
производящем слове: атомщик - «человек (об этом говорит суффикс
-щик), имеющий отношение к атому»; подснежник - это «предмет (об
этом говорит суффикс -ник), находящийся под снегом или выступающий
из-под снега»; завтрак (за-утр-ак) - это «какое-то дело, следующее сразу
за утром» и т.п. Представления, подобные приведенным, «самопонятны» из
значений слов и суффиксов.
В непроизводных словах или в словах, представляющихся непроизводными в
настоящее время, все обстоит точно так же, с тем лишь отличием, что «внутренняя
форма» современным говорящим на данном языке уже непонятна или вообще не видно
никакой формы. В таких случаях «внутренняя форма» обнаруживается лишь
исследователем в виде этимологии слова. Так, например, англ, breakfast
(«завтрак») и франц. déjeuner («завтрак») означают буквально «отказ от поста,
разговление»: break «ломать» + fast «пост, запрет на принятие пищи»; dé отрицат.
частица-приставка + jeune «пост, непринятие пищи». Таким образом, эти английское
и французское слова, означающие первую утреннюю еду, завтрак, имеют внутренней
формой слово «пост, говение, запрет на принятие пищи» и «отрицание, окончание
этого запрета», и связаны с древним ритуальным запретом принимать пищу в ночное
время, до рассвета.
Тут снова возникает уже поставленный нами выше важный вопрос: а действительно
ли значимы «внутренние формы» или «буквальные смыслы»? Вопрос тем более
напрашивается, что, как мы сами сказали, во многих случаях «внутренние формы»
современными говорящими вовсе не осознаются и восстанавливаются, да и то не
всегда, лишь исследователями в виде этимологии. Но, подчеркнем еще раз: - ответ
на этот вопрос приходит от метода, - см. ниже.
2) «Пассивный», «исторический» слой концепта
Методический прием, который мы можем назвать теперь «методом Кавелина»,
получил полное развитие в наше время. Ему следует, например, такой выдающийся
исследователь русской сказки, как Владимир Яковлевич Пропп (1895-1970):
«Сказку нужно сравнивать с социальными институтами прошлого и в них искать корни
ее... Так, например, мы видим, что в сказке содержатся иные формы брака, чем
сейчас. Герой ищет невесту вдалеке, а не у себя. Возможно, что здесь отразились
явления экзогамии: очевидно, невесту почему-то нельзя брать из своей среды.
Поэтому формы брака в ск
