Глава 1

Основные линии в развитии сравнительного языкознания и его современное состояние

<…> Современное состояние индоевропейского сравнительного языкознания — это период утраченных иллюзий и больших ожиданий. В начале XX в. была завершена кодификация сравнительной грамматики индоевропейских языков на младограмматической основе, нашедшая выражение    в классическом «Грундриссе» К. Бругмана и Б.   Дельбрюка [2] .   В этом труде систематизировался материал всех к тому времени известных индоевропейских языков   и   подводились   итоги   многочисленным   разысканиям компаративистов первой и второй половины XIX в. Отличительной    чертой     этой    подлинной     энциклопедии сравнительного    языкознания,    изобиловавшей    огромным количеством точных и проверенных фактов из всех древних индоевропейских языков, филологически безукоризненно обработанных, и содержавшей множество тонких и правильных наблюдений в области фонетики, морфологии и синтаксиса, было отсутствие общей концепции статуса и эволюции общеиндоевропейского языкового типа и его сложного и противоречивого,   далеко   не   всегда   однонаправленного соотношения с отдельными индоевропейскими языками в терминах пространственной и хронологической    соотнесенности    отдельных    явлений,    что    имело следствием    прямолинейное    и    рядоположное    возведение всех или большинства явлений индоевропейских языков к    общеиндоевропейскому    состоянию.     Индоевропейский праязык оказывался при подобной процедуре своеобразным складочным местом для многочисленных регулярных образований и аномалий отдельных индоевропейских языков, благодаря   чему праязыковая историческая   перспектива по сути дела была сведена к нулю.

Естественно, что при таком подходе не мог быть со всей серьезностью поставлен вопрос о критериях архаизмов и инноваций как в самом праязыке, так и в засвидетельствованных индоевропейских языках. Адекватному описанию общеиндоевропейского состояния мешало также сознательное изъятие глоттогонической проблематики как не внушающей доверия лингвистической процедуры. К этому следует добавить, что кодификация сравнительной грамматики индоевропейских языков была достигнута лишь в области фонетики и морфологии; сравнительный синтаксис индоевропейских языков Дельбрюка ни в какой мере не являлся сравнительным синтаксисом: это было скорее собрание и сопоставление подчас совершенно гетерогенных структур отдельных индоевропейских языков без попытки соотнести их с праязыковым состоянием.

Уточнения, дополнения, а также частичная ревизия «Грундрисса» были предприняты еще в начале XX в. Они шли в следующих направлениях.

В   своем   «Введении   в   сравнительное   изучение   индоевропейских языков» Мейе еще в 1903 г . пытался ввести в    обиход    сравнительной    грамматики    индоевропейских языков некоторые идеи своего   учителя Ф.   де Соссюра. Именно последним было продиктовано рассмотрение индоевропейского праязыка как системы соответствий между    отдельными    индоевропейскими    языками.     Элементы системного анализа языка, в то время только прокладывавшего себе дорогу, явственно ощущаются в замечательном руководстве Мейе. При всей новизне и плодотворности целого ряда весьма важных положений, мощно повлиявших на дальнейшее развитие сравнительного языкознания, «Введение» Мейе не порывало с традиционными представлениями сравнительного индоевропейского языкознания; достаточно указать на то, что в превосходном разделе о сонантах Мейе даже в последнем издании своего «Введения» [3]   не   счел    возможным использовать   учение   Ф.    де Соссюра    о    сонантических    коэффициентах.

В работах и курсах Богородицкого [4] , хотя и в робкой, но определенной форме была сделана попытка ввести принцип относительной хронологии в сравнительную грамматику индоевропейских языков,

<…> При всех дополнениях и уточнениях контуры сравнительной грамматики индоевропейских языков оставались непоколебленными вплоть до открытия и расшифровки тохарских и анатолийских индоевропейских языков. Подобно тому, как открытие санскрита привело к созданию сравнительной грамматики индоевропейских языков в начале XIX в., расшифровка клинописного хеттского языка, а впоследствии и других анатолийских языков индоевропейского происхождения, привела к полному преобразованию сравнительной грамматики индоевропейских языков, к радикальному пересмотру концепций об архаизмах и инновациях в отдельных индоевропейских языках, а тем самым и к вопросу о самом праязыке и его членении. Помимо хетто-лувийских языков преобразованию сравнительной грамматики индоевропейских языков способствовали следующие факторы.

Внедрение принципов системного анализа в сравнительно-историческую методику исследования. Благодаря этому оказалась возможной не только фонологическая интерпретация сравнительной фонетики ин­доевропейских языков, но также эффективное изоморфное описание фонемного, морфемного и синтагматического уровней языка при строгом соблюдении принципа иерар­хичности языковых явлений и процессов, что позволяет в свою очередь значительно расширить возможности срав­нительной и внутренней реконструкции и тем самым более объективно поставить вопрос о восстановлении текста на индоевропейском праязыке. Именно принципы систем­ного анализа дают возможность очертить контуры срав­нительного синтаксиса индоевропейских языков и тем самым решить вопрос о том, какие синтаксические струк­туры можно приписать индоевропейскому праязыку и каким образом, на основе трансформационного анализа, из общеиндоевропейских ядерных конструкций можно получить синтаксические модели отдельных индоевропей­ских языков. В качестве образца описания индоевропей­ской морфологии на основе принципа иерархичности можно указать па книгу Куриловича «Морфологические категории индоевропейских языков» [5] .

Углубление методики общеиндоевропейской рекон­струкции на основе разработки и применения внут­ренней реконструкции. Именно последняя позволяет более строго и объективно разграничить архаизмы и инно­вации и тем самым определить, какие категории можно приписать исходному состоянию отдельных индоевропей­ских языков и, путем последовательного и ступенчатого нисхождения, индоевропейскому праязыку. Внутренняя реконструкция обеспечивает также реальную постановку вопроса о периодизации общеиндоевропейского языкового состояния. Современное состояние общелингвистической теории позволяет рассматривать внутреннюю реконструк­цию как неотъемлемую часть системного описания срав­нительной грамматики индоевропейских языков.

Внедрение принципов пространственной лингвистики в сравнительно-историческое языкознание. Преимущества данной методики <…> заключаются в том, что она обеспечивает возможность вычленения на основе ряда структурных при­знаков определенных ареалов индоевропейской языковой общности, выяснение условий или возможности контак­тирования данных ареалов, установление соотношения моделей различных уровней с общеиндоевропейскими мо­делями и определение архаизмов и инноваций в отдельных ареалах на основе соположения ареальных и общеиндоев­ропейских моделей. Можно полагать, что на современном уровне сравнительно-исторического языкознания постро­ение индоевропейской диалектологии лишь на основе генеалогической классификации и генетического родства оказывается недостаточным и малоэффективным и оно должно быть дополнено и модифицировано при примене­нии и широком использовании теории языковых союзов. <…>

Глава 2

О соотношении генетических и типологических критериев при установлении языкового родства.

  Понятие языкового родства и методы его установления относятся к тем «вечным» вопросам общего и сравнитель­ного языкознания, к которым постоянно возвращаются исследователи, особенно в связи с вновь открытыми языка­ми, языковая принадлежность которых остается невыяснен­ной, а также в связи с неоднократно имевшим место пере­смотром исходных положений лингвистики во второй половине XIX и в первой половине ХХ века. При этом не может не броситься в глаза известная двойственность в решении вопроса о языковом родстве и принципах генеало­гической классификации языков разных систем, отчетли­во сказавшаяся в исследованиях, относящихся к 30—60-м годам XX в.

С одной стороны, в работах, посвященных новооткры­тым индоевропейским языкам, особенно хетто-лувийским и тохарским, а также в работах, где ставится вопрос о генеалогической классификации ряда африканских, полинезийских и других языковых семей, находят отра­жение классические (или, что — одно и то же — традици­онные) приемы установления языкового родства, принятые в сравнительном языкознании, когда ведущей оказывает­ся процедура реконструкции исходного состояния ряда языков, входящих в определенную языковую семью, и когда выясняются причины эволюции того или иного язы­ка и степень его расхождения по сравнению с исходным состоянием или праязыком в пределах, дозволяемых сравнительной или внутренней реконструкцией.

С другой стороны, в ряде работ, посвященных тому же кругу проблем, предлагается пересмотреть основа­ния, на коих покоится генеалогическая классификация языков, отказаться от реконструкции праязыка, а также от самого понятия генетического родства языков, причем последнее заменяется понятием языкового союза и конвергентности языкового развития группы первоначально различных и вовсе не родственных языков. В этой двойст­венности решения вопроса об установлении генетическо­го родства языков нельзя не усматривать известную реакцию на теорию родословного древа, нашедшую свое классическое выражение в работах А. Шлейхера и его многочисленных последователей. В то же время в этой двойственности сказалась попытка компромиссного реше­ния вопроса, стремление ряда исследователей сохранить традиционные приемы установления языкового родства, согласовав их с новыми методами лингвистического анализа, все более интенсивно внедряемыми в индо­европейское сравнительное языкознание.

<…> Генетическое родство <…>   обязательно предполагает наличие известной совокупности конститутивных единиц разных уровней языка, тождественных (или модифицированных строго в соответствии с действующими в данной языковой семье законами) как в плане выражения, так и в плане содержа­ния у всех или большинства членов данной языковой семьи, могущих быть возведенными к исходному или праязыковому состоянию. Что касается языкового срод­ства, то здесь речь может идти о наличии известной совокупности общих структурных черт у языков опре­деленного ареала, общих лишь в плане содержания, что делает невозможным и просто бессмысленным возведение этих общих структурных признаков к какому-либо исход­ному состоянию.

Следовательно, так называемое языковое сродство не имеет ничего общего с языковым родством, основанном на критериях генетического порядка, и поэтому логически неоправдано определение языкового сродства как языко­вого родства типологического или культурного харак­тера. <…> При типологическом сопоставлении языков разных систем исследователь имеет дело с установлением и определением наличия/отсутствия однотипной структуры или типологического тождества в языках, подлежащих сравнению. Таким образом, по­нятие языкового родства, основанное на критериях гене­тического порядка, противополагается типологической характеристике языков или языковой типологии.

Поскольку генетические критерии противополагаются типологическим критериям, возникает вопрос об их соот­ношении, об их удельном весе в решении комплекса проб­лем, связанных с генеалогической классификацией язы­ков. Как уже отмечалось, в работах ряда исследователей обозначилась более или менее явно выраженная тенден­ция генетические критерии определения языкового род­ства дополнять типологическими критериями, а иные из исследователей идут так далеко, что предлагают вообще отказаться от понятия генетического родства языков, от понятия исходного для группы родственных языков состо­яния или праязыка, вводя вместо этих понятий учение о языковых контактах и языковых союзах. <…> В свете этих контроверз представляется вполне уместным более деталь­ное рассмотрение данного комплекса проблем.

Так как идея языкового союза была впервые выдвину­та Н. С. Трубецким, а понятие балканского языкового союза было обосновано К. Сандфельдом, то прежде всего рассмотрим концепцию данных исследователей.   Н. С. Тру­бецкой в своей работе «Мысли об индоевропейской пробле­ме», как известно, исходил из того, что «предположение, что индоевропейское семейство получилось благодаря кон­вергентному развитию первоначально неродственных друг другу языков (предков позднейших «ветвей» индоевропей­ского семейства), отнюдь не менее правдоподобно, чем обратное предположение, будто все индоевропейские язы­ки развились из единого индоевропейского праязыка пу­тем чисто дивергентной эволюции» [6] . В другом месте той же работы автор подчеркивал, что «понятие «языкового семейства» отнюдь не предполагает общего происхождения ряда языков от одного и того же праязыка» [7] .

Большой    теоретический    и    познавательный    интерес представляют соображения, заставляющие Н. С. Трубец­кого отказаться от понятия праязыка и заменить учение о семье индоевропейских языков, образовавшейся в резуль­тате     распада общеиндоевропейского языка или праязы­ка,     учением      об      индоевропейском      языковом      союзе. Н. С. Трубецкой полагает, что презумпция индоевропей­ского праязыка противоречит тому факту, что «мы всегда находим    в    древности    множество    индоевропейских    язы­ков» [8] .    Аргументация   поразительно    беспомощная!    Бес­спорно, что, опускаясь в глубь веков, мы находим множе­ство индоевропейских языков.   Но   разве нужно доказы­вать, что индоевропеист может дойти лишь до сравнитель­но небольшой временной глубины ( II тыс. до н. э.), в то время как между существованием индоевропейского пра­языка и древнейшими памятниками на отдельных индо­европейских языках лежит ничем не заполнимая пропасть в несколько тысячелетий. Нужно доказать не наличие мно­жества индоевропейских языков в древности, а необходи­мо объяснить, почему при углублении хронологического среза    индоевропейские    языки    бесспорно    обнаруживают все большее и большее материальное и формальное сход­ство (т. е. лингвистическое расстояние от древнеперсидского до древнеиндийского меньше,   чем расстояние от совре­менного персидского до хинди или маратхи), в то время как по отношению к современному состоянию индоевропей­ских языков их различия все более возрастают.

Этот бесспорный факт, мимо которого не может пройти ни один исследователь, находит свое логически единствен­но оправданное объяснение только в гипотезе индоевропей­ского    праязыка или общего исходного состояния. Ника­кое другое объяснение, помимо праязыка, не может рас­сматриваться как удовлетворительное,   ибо соображения географического и культурного контактирования, на ко­торые в данном случае обычно    ссылаются    В.    Пизани, Дж. Девото и некоторые другие итальянские языковеды, оказываются совершенно беспочвенными перед тем обсто­ятельством, что возрастание материального и формального сходства у группы родственных языков по мере углубле­ния хронологического среза наблюдается не только в ис­тории индоевропейских, но и в истории семитских, финно-угорских, тюркских и других языков. Данную закономерность следует вообще рассматривать как одну из универ­салий диахронической лингвистики.

Касаясь проблемы материальных и формальных соот­ветствий в группе родственных языков,   Трубецкой    и в данном случае полагает, что «для объяснения закономер­ности звуковых    соответствий    вовсе    не    надо    прибегать к предположению общего происхождения языков данной группы, так как такая закономерность существует и при массовых   заимствованиях одним неродственным языком у другого» [9] . При этом Трубецкой указывает на наблю­даемые звуковые соответствия в славянских заимствова­ниях в западнофинских языках. <…> Следует признать и данную   аргу­ментацию совершенно неудовлетворительной. Прежде все­го приходится со всей определенностью подчеркнуть, что наблюдаемые звуковые соответствия в славянских заим­ствованиях в западнофинских языках говорят о том, что исследователь имеет дело в западнофинских языках имен­но с заимствованиями, а не исконными словами: те и дру­гие четко противопоставлены друг другу.

Консонантизм и вокализм славянских   заимствований в западнофинских языках может пролить свет на древнейшую историю как финно-угорского, так и славянского фонологического строя; эти данные используются для по­строения относительной хронологии ряда фонологических процессов в славянских и в западнофинских языках, но эти звуковые соответствия возможны, и они получают ос­мысленную интерпретацию лишь при допущении как сла­вянского, так и западнофинского исходного состояния, т. е. они доказывают противоположное тому, что выдвигал и на чем настаивал Трубецкой. Сам автор подчеркивал, что «слова, проникшие из одного индоевропейского язы­ка в другой после известного звукового изменения, мы узнаем как заимствованные, потому что закономерность звуковых соответствий оказывается нарушенной» [10] . Это бесспорно правильно, но это положение лучше всего сви­детельствует о том, что при установлении звуковых кор­респонденций между отдельными        индоевропейскими язы­ками проводится всякий раз жесткое различие между ис­конным корнесловом и заимствованиями, а это оказывает­ся возможным лишь при допущении индоевропейского ис­ходного состояния или праязыка.

Все вышесказанное заставляет исследователя при по­строении сравнительной грамматики группы родственных языков исходить именно из общего для данной группы языков состояния или праязыка. Трубецкой на основании рассмотренных выше аргументов приходит к противопо­ложному выводу: «Таким образом, нет собственно ника­кого основания, заставляющего предполагать единый ин­доевропейский праязык, из которого якобы развились все индоевропейские языки» [11] . Далее Трубецкой набра­сывает картину становления индоевропейской семьи язы­ков: «С таким же основанием можно предполагать и обрат­ную картину развития, т. е. предполагать, что предки индоевропейских ветвей первоначально были непохожи друг на друга и только с течением времени благодаря по­стоянному контакту, взаимным влияниям и заимствовани­ям значительно сблизились друг с другом, однако без то­го, чтобы вполне совпасть друг с другом. История языков знает и дивергентное и конвергентное развитие» [12] . <…>

Таким образом, Трубецкой <…> противопоставля­ет праязыковым реконструкциям, утвержденным в индо­европейском сравнительном языкознании, основанным на обязательном допущении генетического родства сравни­ваемых языков, концепцию языковых союзов с характер­ным для них конвергентным путем развития, следствием чего является постулат, что черты общности индоевропей­ских языков — явление вторичное, позднейшее, а черты различия индоевропейских языков — явление древнее и исконное. Остается доказать, что индоевропейские язы­ки, индоевропейский структурный тип образовались вслед­ствие вхождения неродственных различных языков в опре­деленный языковый союз, в котором постепенно сплавля­лись, благодаря постоянным контактам и взаимным влияниям, гетерогенные элементы, приводя в результате к их нивелировке и унификации. Существуют ли основания для подобного предположения? Для ответа на данный воп­рос обратимся к балканскому языковому союзу, как это было описано Кр. Сандфельдом [13] .

Указывая на языковую общность ряда языков, входя­щих в балканский языковой союз, Кр. Сандфельд прежде всего расчленяет весь относящийся сюда материал на три группы:

I.                     Заимствования;

II.                  He -лексические соответ­ствия между отдельными балканскими языками;

III.                Не-­лексические соответствия, охватывающие все балканские языки.

Именно явления этой последней группы следует рассматривать как характерные признаки балканского языкового союза. Сюда относятся: 1) постпозитивный член; 2) элиминирование инфинитива; 3) образование ка­тегории будущего времени; 4) синкретизм родительного и дательного падежей; 5) антиципация личного местоиме­ния; 6) плеонастическое употребление винительного паде­жа; 7) некоторые особенности образования числительных; 8) синтаксические и фразеологические особенности. Как полагает Кр. Сандфельд, весьма существенным для формирования балканского языкового союза было то, что одному из языков, входящих в данный союз, именно гре­ческому языку, принадлежала доминирующая роль, или, в иных терминах, в балканском языковом союзе греческий язык являлся языком-эталоном.

В последнее время в работах балканистов замечается постепенный отход от этой точки зрения Кр. Сандфельда, причем обычно подчеркивается, что в формировании балканского языкового союза ведущая роль принадлежала не греческому языку, а прежде всего языковой интерферен­ции и языковому смешению, а также мощным влияниям, исходившим от греческого койне, народной латыни и сла­вянских языков. Последнее обстоятельство в известной мере предопределяет решение вопроса о terminus post qu ­ em в формировании балканского языкового союза. Кр. Сандфельд оставлял в принципе данный вопрос открытым, подчеркивая: «Трудно высказать определенное суждение по вопросу о том, к какой эпохе восходит балканская язы­ковая общность», однако он все же указывал на то, что многие из балканизмов относятся к эпохе не ранее X в. н. э., а некоторые из них возникли, возможно, и несколь­ко раньше. [14] Во всяком случае, возникновение балкан­ского языкового союза относится самое раннее к первым векам н. э., ибо до этого времени вообще не могла идти речь об интерференции со стороны народной латыни и сла­вянских языков.

Данное соображение хронологического порядка застав­ляет усомниться в справедливости положения, высказы­ваемого в коллективной монографии «Общее языкознание»: «Любопытно, что перечисленные черты в той или иной ме­ре разделяет и армянский язык, что как будто говорит в пользу фригийской гипотезы его происхождения, указы­вающей в конечном счете на Балканы». [15] Не говоря уже о том, что гипотеза о фригийском происхождении армян­ского языка является весьма спорной, не может подлежать сомнению, что в III — I вв. до н. э. армяне уже находились на Кавказе; следовательно, если признать, что армянский язык разделяет некоторые черты балканского языкового союза, то в таком случае придется принять его формиро­вание еще в первом тысячелетии до н. э., что совершенно невероятно.

Кроме того, ряд особенностей балканской языковой общности, как отмечал Кр. Сандфельд, к эпохе появления первых памятников на славянских языках, т. е. в IX — X вв. н. э., еще находился в состоянии формирования; то же замечание относится и к румынскому языку. В то же время вышеуказанные особенности находят отражение в армянском языке, начиная с древнейших текстов V в. н. э., такие как постпозитивный член, синкретизм датель­ного и винительного падежей и др., что заставляет гово­рить о том, что они существовали в армянском языке по крайней мере несколько столетий и что, как уже отме­чалось выше, заставляет отнести формирование балкан­ского языкового союза к первому тысячелетию до н. э.<…>

Взгляды Кр. Сандфельда на балканский языковой со­юз весьма поучительны, поскольку они позволяют отве­тить на поставленный выше вопрос, именно: в какой мере формирование языкового союза приводит или может при­вести к возникновению новых языков? Материал, собран­ный и проанализированный Кр. Сандфельдом, со всей определенностью свидетельствует о том, что языки, входя­щие в балканский языковой союз (а при прочих равных условиях и в любой другой языковой союз), приобретают некоторые черты, характерные для структурного облика данного союза, сохраняя при этом свой статус самостоя­тельного языка, генетические узы которого продолжают сохраняться и при вхождении данного языка в определен­ный языковой союз; так, румынский язык, входящий в бал­канский языковой союз, по-прежнему остается романским языком, а болгарский язык, входящий в тот же союз, ос­тается славянским языком.

На протяжении более чем тысячелетнего существова­ния балканского языкового союза входящие в него языки отнюдь не утратили генетических связей со своими пред­ками, в результате функционирования данного союза   не образовался новый языковой тип, не был создан иной грамматический строй, генетически отличный от пред­шествующих этапов развития каждого из входящих в дан­ный языковой союз языков. Еще более важным представ­ляется то, что в результате не получился сплав всех язы­ков в некий унифицированный структурный тип, что поз­волило бы говорить о балканской группе языков. Как из­вестно, такой группы языков не существует по совершен­но понятным причинам, ибо балканский языковой союз не был в состоянии обеспечить то, что единственно гаран­тировала генетическая характеристика балканских язы­ков — возведение их к определенной генетической семье и возможность реконструкции их исходного состояния.

  Различие между индоевропейской семьей языков и бал­канским языковым союзом поразительно и одновременно весьма поучительно. При всем огромном различии между отдельными индоевропейскими языками бесспорным остает­ся их единство, поскольку реконструкция каждого из индо­европейских языков всегда приводит к единому для всех языков данного семейства исходному состоянию или пра­языку. Определять исходное состояние для языков балкан­ского или какого-либо иного языкового союза невозможно и даже бессмысленно. Весьма характерно, что входящие в балканский союз языки смогли в условиях тесней­шего географического, культурного и языкового контак­тирования их носителей на протяжении многих веков приобрести лишь некоторые структурные черты, не про­тиворечащие структурному облику каждого из языков данного союза.

Следует со всей определенностью подчеркнуть одно весьма существенное обстоятельство, на которое до сих пор вовсе не обращалось внимания, именно то, что мно­гие из балканизмов, которые были перечислены выше, как бы имплицитно содержались в древнейшем состоянии ин­доевропейских языков; так, индоевропейским языкам, на­чиная с ведических текстов, Гомера и древнейших хеттских ритуальных текстов, хорошо известны явления энклизы и постпозиции некоторых служебных слов; постпозитивный член в языках балканского союза — это структурное завер­шение еще общеиндоевропейских тенденций, принявших парадигматический характер; появление в балканских язы­ках аналитической формы будущего времени с глаголом «хотеть» также известно древним индоевропейским языкам, поскольку в общеиндоевропейском не существовало единой категории будущего времени; синкретизм родительного и дательного падежей прослеживается в ряде типов скло­нения уже в древнейших индоевропейских языках.

Это все говорит о том, что в языковом союзе не проис­ходит амальгамирования всех входящих в него языков в новый структурный тип, а наблюдается или 1) элиминирование некоторых структурных черт или категориальных признаков, или 2) появление ряда инноваций, распространяющихся на все или на большинство языков данного союза и объяснимых, а нередко просто подготовленных кон­кретной историей одного из входящих в данный союз язы­ков. Справедливость этих положений становится еще более очевидной, если мы рассмотрим еще один пример язы­кового союза, как это было продемонстрировано В. Пизани. Пытаясь доказать, что языковой союз может явиться основанием для появления нового языка, В. Пизани обра­щается к истории английского языка, указывая на то, что в конце XI в, в Англии господствовали три языка: древне­английский, датский и французский.

Автор подчеркивает также, что в то время на северо-западе Европы, во франкском государстве был образован, хотя и в зачаточном состоянии, языковой союз и продол­жает: «Спустя два-три века мы застаем совершенно иную картину: среднеанглийский язык, распространяющийся из Лондона, не только словарь, но морфология и структу­ра которого совершенно отличны от трех, вышеназванных языков: хотя удельный вес датского языка незначителен, но элементы англосаксонского и французского происхож­дения уравновешивают друг друга. Смешно рассматривать английский язык как германский язык: структура языка в основном романская (следует лишь вспомнить об исчез­новении, за исключением небольшого количества архаиз­мов, внутренней флексии, именно аблаута и умлаута, о распаде склонения, об образовании множественного чис­ла у существительных, которые обобщают по французско­му образцу- s мужских а-основ, об артикле, об описатель­ных временах в системе глагола, о модели twenty five вместо five and twenty ), романским