От революции зависит целый ряд революционных (и именно революционных, а
не эволюционных) процессов в самых различных областях нашего быта и
нашей духовной культуры, вплоть до такого специального уголка, как
техника нашего письма: графика и орфография, которые тоже пережили свою
революцию в «новой орфографии 1917 г.». И поскольку эти процессы стали
возможны исключительно при наличии Октябрьской революции и в своем
содержании отражают политические ее лозунги (как, напр., «новая
орфография 1917 г.» осуществляет лозунг демократизации письменности, а
следовательно, и книжной культуры вообще), можно даже сказать иначе,
именно: эти процессы — не просто следствия, но составные части
Октябрьской революции, плоть от плоти и кровь от крови ее, и таким
образом даже «новая орфография 1917 г.» (которая была невозможна при
царизме и которую не умела и не могла осуществить керенщина) — это тоже
кусочек революции в узкой технической области духовной культуры — в
графике. И тем более это можно сказать о вызванных к жизни Октябрем
десятках новых национальных график (частью рационализованных на основе
прежних систем, частью заново созданных) бывших «инородческих»
народностей, каковы, напр., мордовская, вотская, марийская, чувашская,
якутская (первая из турецких латиниц, родившаяся в «Якутском букваре»
уже в ноябре 1917г.), татарская, узбекская, туркменская, казакская
(наилучшая иа турецких график на основе арабского шрифта), киргизская,
азербайджанская (знаменитый «Новый путь»), карачаевская, ингушская,
чеченская, кабардинская, черкесская, абхазская и т. д. и т. д.
Итак,
в области графики мы имеем вполне реальные продукты революции — факты
бесспорного значения (ибо от рационализации графики зависит громадная
экономия времени и труда начальной школы, успехи ликвидации
неграмотности, а следовательно, вообще все дело культуры данной
национальности), и было бы вполне благодарной и уже своевременной темой
— подвести итоги достигнутого в этой области (в графических реформах у
нацменьшинств нашего Союза) за десятилетие революционной эпохи.
Но
это — в области графики. А в чем влияние революции в области языка, как
такового, т. е. системы устной речи (причем сначала мы зададим этот
вопрос только относительно русского языка)?
На этот вопрос ответ
гораздо труднее, и даже — насколько можно заключить из сравнения бывших
на эту тему статей и докладов — ответ получается далеко не однородный,
именно: колебание мнений имеет место даже по двум основным вопросам: 1)
имеются ли языковые факты, появившиеся — в известных областях языковой
системы — в русском языке впервые за последнее десятилетие? и 2) какие
из этих фактов мы можем приписать влиянию революции?
На это
лингвисту прежде всего следует указать, что язык (система устной речи)
есть стихия, гораздо более консервативная и в основных своих элементах
— кроме словаря (т. е. в фонетике, морфологии и синтаксисе) — почти не
поддающаяся (или, во всяком случае, гораздо менее, чем графика,
поддающаяся) воздействию организованного управления. Действительно, для
того, чтобы в языке произошло то или иное фонетическое (напр., замена
одного звука другим в ряде слов) или морфологическое (напр., утрата
среднего рода или грамматического рода вообще) изменение, совершенно не
достаточно декретировать это изменение, т. е. опубликовать
соответствующий декрет или циркуляр. Можно, наоборот, даже утверждать,
что если бы подобные декреты или циркуляры даже и опубликовывались бы
(каким-либо лингвистически наивным правительством), ни один из них не
имел бы буквально никакого результата: никто не стал бы менять звуки в
произносимых им словах, никто бы не отказался от грамматического рода —
это совершенно несомненно, и именно потому, что родной язык выучивается
(в основных своих элементах) в том возрасте, для которого не существует
декретов и циркуляров.
II
Словарь (запас слов языка) —
другое дело, ибо словарь данного конкретного языкового мышления
накопляется постепенно — по мере обогащения данного индивидуума запасом
новых понятий. Поэтому формулировка словаря — более чем какого-либо
другого элемента языковой системы — принадлежит также и взрослому
возрасту; поэтому словарь наиболее может отражать
общественно-культурные сдвиги (сопровождающиеся привнесением в круг
коллективного мышления ряда новых понятий, для которых нужны новые
слова).
Поэтому-то как раз в области словаря мы и имеем наиболее
бесспорные результаты воздействия революции на язык. О них-то мы и
будем говорить в следующих главах.
А пока зададим все-таки
вопрос: неужели в области фонетики, морфологии и синтаксиса все-таки
так и приходится отрицать влияние революции?
Отнюдь нет. Можно
указать причину, почему фонетических и морфологических изменений (они
ведь бывают во всяком новом поколении, только обыкновенно в такой дозе,
что при сравнении двух смежных поколении их усматривается чрезвычайно
немного, и разительные различия накопляются лишь за период в несколько
поколений) в языке поколения, принадлежащего (по годам обучения речи) к
революционной эпохе, будет не в пример больше, на много больше, чем у
поколений предшествовавших. Основания для этого следующие.
Усиленный
темп языковой (фонетической, морфологической и т. д.) эволюции
вызывается количественным и качественным изменением контингента
носителей данного языка (т. е. его человеческого коллективного
субстрата1), наиболее сильная нивелировка языка и упрощения в нем (к
упрощениям ведь в сущности сводятся все нормальные изменения в языке2)
происходят тогда, когда к участию в данном языке привлекаются новые (в
особенности же иноплеменные, владеющие одновременно или владевшие до
сих пор другим языком) группы населения, и чем больше привлекается
таких групп, и чем, с другой стороны, они разнороднее между собой (хотя
бы по характеру тех языков, которыми они владели раньше), тем больше
бывает новшеств (т. е. изменений). А как раз самое главное, что мы
находим в языковых условиях революционной эпохи, это — крупнейшее
изменение контингента носителей (т. е. социального субстрата) нашего
стандартного (или так называемого «литературного») общерусского языка
(в основе которого лежит московский говор), бывшего до сих пор
классовым или кастовым языком узкого круга интеллигенции (эпохи
царизма), а ныне становящегося языком широчайших — и в территориальном,
и в классовом, и в национальном смысле — масс, приобщающихся к
советской культуре.
Итак, почва для усиленного хода языковой
(фонетической, морфологической и всякой иной) эволюции в революционный
период самая благоприятная.
Почему же тогда мы не можем
констатировать фонетических или морфологических отличий между языком
1926 и языком 1915 или 1913 годов, если не говорить о таком
единственном фонетическом новшестве у нынешнего молодого поколения,
как, замена «г» проточного в словах «бога», «благо» и т. д.
обыкновенным «г» смычным (причем это-то новшество меньше всего можно
относить за счет влияния революции)?
Да потому, что для формации
языка революционного поколения нужно иметь налицо поколение, выросшее в
революционную эпоху, т. е., иначе говоря, нужно время. А пока мы можем
только наблюдать целый ряд индивидуальных новшеств, из которых еще не
произведен коллективным мышлением отбор черт, способных (как присущие
преобладающему проценту среди данного нового поколения) зафиксироваться
в виде имеющих право гражданства языковых черт.
Отбор же этот
всегда происходит (и тут произойдет) по одним и тем же мотивам
«перевеса большинства»: точно так же, как любое из до сих пор
совершившихся изменений в языке происходило после того как процент
совершивших это изменение детей нового поколения оказывался больше, чем
процент детей, воспринявших язык родителей без данного дефекта, так
путем этого же «перевеса большинства» будут узаконены в языке будущих
поколений те изменения, которые назревают теперь, и назревают в
усиленной дозе, благодаря изменению социального субстрата нашего
общерусского языка.
И строго говоря, лишь через два-три
поколения мы будем иметь значительно преображенный (в фонетическом,
морфологическом и прочих отношениях) общерусский язык, который отразит
те сдвиги, которые обусловливаются переливанием человеческого моря —
носителей общерусского языка в революционную эпоху.
Вот почему
сейчас рано еще говорить о коллективных новшествах в нашем языке, за
исключением области словаря и фразеологии (нужно оговориться, что
фразеологию я буду относить к словарю в широком смысле этого слова).
Итак,
обратимся теперь именно к этой наиболее быстрочувствительной области
языка — к словарю и попробуем вглядеться в его новшества за
революционную эпоху.
Обращаясь к новшествам в области словаря,
нужно указать на две главнейших предпосылки, обусловливающих появление
таких новшеств в нашу эпоху. Это:
1) наличие большого числа
новых понятий (прежде всего политических, а затем и общенаучных — ввиду
повышения массового развития), привносимых в эпоху революции в
коллективное мышление людей, пользующихся общерусским языком; появление
же массы новых понятий предъявляет спрос на массовое творчество новых
слов (ибо, но законам экономии языка, каждое часто фигурирующее в
данном коллективном мышлении понятие уже не может выражаться длинным
словосочетанием — вроде «Совет рабочих и крестьянских (или солдатских)
депутатов», а требуются выражения одним словом: будь то «Совет» или
«Совдеп» и т. д.). Как мы увидим, этот массовый спрос на новое
словотворчество не только увеличил производство новых слов по старым
рецептам словообразования, но и создал новый — революционный прием
словотворчества (типы: «Совнарком», «эР-эС-эФ-эС-эР» и «нэп»);
2)
изменение социального состава носителей общерусского или литературного
языка (бывшего до революции принадлежностью исключительно
интеллигентских слоев); ввиду вхождения в число носителей общерусского
языка массы лиц, принадлежавших доселе к иным социальным группам, а
также ввиду учащенных соприкосновений пользующихся общерусским языком с
группами лиц, пользующихся своими «групповыми диалектами», в
общерусский язык входят многие словарные заимствования из этих
групповых — классовых, подклассовых и профессиональных диалектов (как и
наоборот: на словаре «групповых диалектов» отражается словарь
«литературного языка»; но на этом последнем явлении мы останавливаться
не будем, так как оно состоит из массы индивидуальных и мало
долговечных фактов3, которые потому плохо поддаются учету).
Сообразно этим двум предпосылкам, мы и попробуем сгруппировать факты в двух следующих главах: III и IV.
III
Факт
внедрения в массовое мышление новых понятий во время революции не
требует доказательств. Нужна только оговорка, что массово-новыми
понятиями (и словами) мы будем считать и такие, которые и до революции
были известны, но лишь узкому кругу лиц — специалистов или еще более
редким универсалистам, и которые впервые лишь после революции входят в
обиход массовог