III . Синтаксические и несинтаксические формальные
категории.
Возьмем выражение люблю сестру и остановимся на форме сестру.
Она принадлежит к трем категориям: падежа, числа, рода. Сравним между собой
две из них, как раз наиболее тесно между собою связанные: падежа и числа. Между
ними оказывается огромная разница. Падеж слова сестру зависит
от слова люблю , при котором никакого другого падежа быть не может:
нельзя сказать «люблю сестры», «люблю сестре», «люблю сестрою», а только
люблю сестру. Напротив, число слова сестру не
зависит от слова люблю : можно одинаково сказать и люблю сестру
и люблю сестер. То же будет и со всяким другим существительным,
состоящим при слове люблю : оно всегда должно будет стоять в винительном
падеже, а число может быть какое угодно. И если некоторые слова все-таки должны
будут стоять непременно в единственном числе или непременно во множественном
числе ( люблю родину, а не родины , люблю будни ), то это
уже будет зависеть от самих этих слов, от того, что у них нет форм того
или другого числа, а слово люблю тут будет ни при чем. Точно так же в
выражении любовь брата падеж слова брата зависит от слова
любовь (нельзя сказать «любовь брату», «любовь братом» и т.д.), а число
не зависит (можно сказать и любовь брата и любовь братьев ). И
вообще падеж существительных всегда зависит от других слов данного сочетания, а
число не зависит.
Категория рода тоже, очевидно, не зависит от других слов, так как одинаково
можно сказать люблю ребенка и люблю дитя, вызываю ученика и
вызываю ученицу , приглашаю учителя и приглашаю учительницу
и т.д. Точно так же и все увеличительные, уменьшительные, ласкательные,
пренебрежительные категории ( люблю сестру, сестренку , читаю
книгу , книжку , книжицу , книжищу ) и вообще все
категории существительного, у которых формы образуются не флексиями (люблю
общение , общность , общество ,
общительность, сообщение,
разобщение , покупателей
, покупки , закупки и
т.д.), не зависят от других слов в речи.
Категории , обозначающие, как падеж существительных,
зависимость одних слов в речи от других, называются синтаксическими
(потому что связная речь изучается в синтаксисе), а категории, не
обозначающие такой зависимости, – несинтаксическими , или
словообразовательными. <…>
У существительных мы нашли только одну синтаксическую категорию – падеж. У
прилагательных найдем их целых три. В сочетании покойной ночи не только
падеж слова покойной зависит от падежа слова ночи , но и число
и род слова покойной зависят от числа и рода слова ночи ;
нельзя сказать «покойного ночи» или «покойных ночи»; наоборот, если мы заменим
слово ночи словом сна , то мы уже должны будем сказать
покойного сна , при слове сновидений мы скажем
покойных сновидений и т.д. Таким образом, у прилагательного и
падеж, и число, и род – категории синтаксические. Все же другие категории
прилагательных – несинтаксические, или словообразовательные (можно сказать и
покойной и покойнейшей ночи, наипокойной ,
препокойной , успокоительной и т.д.).
В сочетании он стучит категория лица в форме стучит
зависит от слова он (нельзя сказать «он стучу» или «он стучишь»), так
же и категория числа (нельзя сказать «он стучат»). Точно так же в сочетании
он стучал категория рода и категория числа формы стучал
тоже зависят от слова он (нельзя сказать «он стучала» или «он
стучали»). Все это, значит, категории синтаксические. Напротив, категории
вида и залога – несинтаксические, так как одинаково можно сказать
и он стучит , и он постукивает , и он
стучится. Категории времени и наклонения глагола тоже
не выражают зависимости составляющих их форм от окружающих форм: одинаково можно
сказать и он стучит , и он стучал , и он
стучал бы . Но категории эти считаются синтаксическими по
причинам, которые можно будет выяснить лишь впоследствии. Категория
времени в причастиях и деепричастиях тоже является синтаксической, частью по тем
же причинам, а частью потому, что может выражать соотношение между причастием
или деепричастием и тем глаголом, к которому они относятся <…>.
Форма времени, показывая, что признак наблюдается в предмете только в
определенный момент или в определенный период, тем самым заставляет
предполагать, что в другие моменты, в другие периоды этого признака может и не
быть. А если так, то это признак подвижный, изменчивый, то являющийся, то
исчезающий как бы по воле того предмета, в котором он находится. Форма
наклонения показывает, что даже и в данный-то момент признак может быть в
предмете, а может и не быть (белеет, белел бы), что можно даже
приказать предмету проявить его, если его нет (белей!). Это еще
больше увеличивает, так сказать, «капризность» признака, т.е. зависимость его от
произвола действующего предмета. Так и создается представление, что предмет сам
создает свой признак.
<…> Каждая несинтаксическая категория вносит тот или иной
оттенок в вещественное значение слова (множественность, или единичность,
увеличительность или уменьшительность, собирательность или нераздельность и т.
д.: дуб – дубы – дубок – дубище – дубье и
т.д.). В категориях же времени и наклонения таких оттенков нет:
стучит – стучал – стучал бы и стучи! обозначают
совершенно одно и то же «стучание» (ср. несинтаксические категории вида и
залога постукивать, стучаться, где «стучание» другое). <…>
Категория времени означает, на первый взгляд, согласно названию,
время проявления того или иного признака, или, короче, время деятельности
подлежащего. Но не следует думать, что прошедшее время всегда обозначает то, что
прошло, настоящее – то, что сейчас совершается, а будущее – то, что будет
совершаться. Ведь в словах, например, Александра I я не положу оружия,
доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем
будущее время обозначает прошлое; в словах Феофана Прокоповича, сказанных
над гробом Петра, Что видим? Что делаем? Петра Великого
погребаем! настоящее время тоже обозначает прошлые события; в
сочетании если я поступлю так, то завтра же буду говорить себе «я
ошибся» прошедшее время указывает на мой будущий поступок.
Дело в том, что времена соотносительны: то, что для нас прошедшее, то для
наших предков (да и для меня минуту тому назад) было настоящим, а еще ранее –
будущим. Значит, все зависит от того, когда сказана та или другая фраза.
<…>
Категория времени вообще обозначает не просто время деятельности предмета, а
отношение времени деятельности его ко времени речи.
Категория наклонения обозначает прежде всего отношение говорящего к
той связи, которую он устанавливает при помощи форм согласования глагола
между данным признаком и данным предметом. Эту связь говорящий может
представлять себе по-разному. Прежде всего он может представлять ее себе как
нечто реальное, т.е. думать, что наблюдаемые им предметы и явления
фактически связаны в природе теми самыми отношениями, которые он открывает в
своей мысли. Говоря, например, крестьянин, пашет, я убежден, что связь
между крестьянином и пахотой существует не только в моей мысли, в моем мозгу, но
и в действительности, что я высказал только то, что фактически мной наблюдалось.
Это, конечно, самый привычный для нас способ представления. Но рядом с ним
существует и другой, когда я эту связь представляю себе только как нечто
воображаемое, т.е. сознаю, что на самом деле этой связи между предметами
и явлениями нет, а я только представляю ее себе, только мыслю ее. Это
бывает тогда, когда я говорю крестьянин пахал бы или, обращаясь к
крестьянину, говорю паши! В обоих этих случаях я убежден, что крестьянин
фактически не пашет (потому что иначе незачем мне было предполагать его пахание
или приказывать ему пахать) и что, значит, я соединяю в своей мысли то, что на
самом деле не соединено. В этом и состоит отличие так называемых
косвенных наклонений от прямого, или «изъявительного» наклонения.
В косвенных наклонениях могут, в свою очередь, различаться другие оттенки. Если
я представляю себе то, чего нет, то я могу делать это или потому, что мне
представляется, что так могло бы быть, или потому, что мне
хочется, чтобы так было (независимо от того, возможно это или нет), или
потому, что по моим представлениям это должно бы быть, т.е. имеются и
желание с моей стороны и возможность. Первому случаю соответствует категория
потенциального наклонения, второму – желательного (в
древнегреческом, древнеиндийском, литовском и других языках русское
«сослагательное» соединяет в себе эти два оттенка), третьему –
повелительного наклонения.
Сравним теперь категории времени и наклонения между собой. В них есть нечто
общее. Категория времени обозначает, как мы видели, отношение времени действия
ко времени речи (или обратно: времени речи ко времени действия). Но что такое
здесь «время речи»? Это прежде всего момент речевого сознания. Ведь
говорящий при помощи категории времени определяет отношение времени действия ко
времени своей собственной речи, а это время не может представляться ему
только объективно. <…>
Сравнивая эту сторону значения времен со значениями наклонений, находим, что
и там все дело в отношении говорящего к своей собственной речи:
представляет ли он себе данную речь фактическим отображением
действительности или только мысленным ее воссозданием, причем в последнем
случае намечаются и мотивы, по которым он желает думать и говорить о том, чего
на самом деле нет. В сущности, и время и наклонение одинаково
накладываются, так сказать, на ту связь между предметом и признаком,
которую устанавливают формы согласования глагола с именительным падежом
существительного: наклонение определяет отношение говорящего к реальности
этой связи, а время – ко времени ее проявления. Таким образом, обе
категории, не обозначая отношений слов друг к другу, обозначают отношение
самого говорящего к тем отношениям, которые он устанавливает между
словами. Отношения к отношениям – вот в чем сущность этих категорий, и
вот в чем немалая трудность их для анализа.
Теперь читатель уже сам легко разберется в вопросе, куда лучше отнести эти
категории: к синтаксическим или несинтаксическим. Если на одной стороне будут
категории, выражающие те отношения, которые говорящий устанавливает между
словами своей речи, а на другой стороне будут категории, не выражающие никаких
о