I. Предмет и задачи языкознания.

Внутренняя и внешняя лингвистика.

Связи с философией, психологией, социологией, этнопсихологией, математикой, семиотикой, прагматикой, информатикой.

Прикладное языкознание.

Научные парадигмы в истории языкознания.

II. Основные функции языка.

Коммуникативная функция языка.

Язык и действительность. Познавательная функция языка. Язык и мышление. Семиотические проблемы языкознания. Понятия сигнификата и денотата. Типы знаков.

Экспрессивная функция языка и средства ее выражения.

Прагматическая функция языка и средства ее выражения.

III. Системность языка.

Соотношение конкретного и абстрактного в языке.

Понятие оппозиции и значимости единиц языка.

Понятия синтагматики и парадигматики в лингвистическом анализе.

Язык и речь. Речевая деятельность. Речевой акт.

Понятие модели при описании лингвистических фактов.

Синхрония и диахрония в исследовании языка.

IV. Структурность языка.

Соотношение единиц плана выражения и плана содержания.

Уровни языка и единицы уровней, их соотношение и функции.

Место семантики и текста в определении структуры языка.

Синхрония и диахрония.

V. Понятие языковой личности.

Идиолект и социолект. Национальная языковая личность.

Б. Уровни языковой системы и единицы уровней.

I. Фонетика и фонология.

Сегментация звучащей речи. Сегментные и субсегментные единицы.

Звуковые законы в синхронии и диахронии.

Дифференциальный и интегральный признак, оппозиция, дистрибуция.

Модели построения фонемы в разных лингвистических школах.

II. Семантика.

Понятие семы в плане содержания. Типы сем.

Лексическое, лексико-грамматическое и грамматическое значения. Реляционные грамматические значения. Моция и деривация.

Типы отношений между единицами плана выражения и единицами плана содержания при выражении значений различного типа.

III. Лексика.

Слово как лингвистическая единица в языках различных типов.

Цельнооформленность и проницаемость слова. Понятие лексемы и парадигмы словоформ.

Системность и структурность в лексике.

Семантические поля.

Понятие фрейма.

Фразеология.

IV. Грамматика.

Морфема как лингвистическая единица. Типы морфем в языке разных типов.

Членение слова на морфемы. Типы членимости слова. Понятия алломорфа, варианта морфемы. Типы морфем. Нулевое выражение грамматического и лексико-грамматического значений. значимое отсутствие и нулевой аффикс.

Разграничение словообразования и словоизменения.

Грамматические способы выражения значений в соответствии с типологической характеристикой языка.

Лексическая, лексико-грамматическая и грамматическая категория.

Предложение как лингвистическая единица. Типы предложений (формальное, семантическое строение, дискурс и прагматика, семантическая логика).

V. Части речи.

В. Сравнение языков

I. Типологическое изучение языков. Типологическая классификация языков.

Морфологический тип языка Языки фузионные, агглютинирующие, изолирующие, инкорпорирующие. Аналитический и синтетический строй языков.

Синтаксический тип языка. Языки номинативного и эргативного строя.

Языковые универсалии.

II. Сравнительно-историческое языкознание.

Понятие родства языков. Методы изучения родства языков. Реконструкция праязыка и определение времени его распада; глоттохронология. Сравнительно-исторический закон. Принципы относительной хронологии. Основные исторические законы славянской и германской групп индоевропейской семьи языков. Семья, группа, ветвь родственных языков.

Генеалогическая классификация языков. Возможные генеалогические отношения между языковыми семьями; понятие макросемьи.

Ностратическая гипотеза.

Понятия праязыка и прародины.

Индоевропейская языковая семья. Языки народов Российской Федерации и ближнего зарубежья.

III. Типы взаимодействие языков.

Территориальное варьирование языка. Языковые диалекты. Языковые контакты. Территориальные взаимоотношения языков. Языковые союзы.

Результаты языкового контакта. Субстрат, суперстрат, адстрат. Интерференция языков, мотивированная культурными взаимовлияниями. Интернационализмы (лексические и грамматические).

Ареальная классификация языков. Традиционные культурно-исторические ареалы. Языки народов Российской Федерации и ближнего зарубежья.

Литература

Основная литература

1. Алпатов  В. М. История лингвистических учений. — М., 1999.

2. Звегинцев В.А. История языкознания 19 — 20 веков в очерках и извлечениях. М., 1964. Т. 1-2.

3. Маслов Ю.С. Введение в языкознание. М., 1975.

4. Реформатский А.А. Введение в языковедение. М., 1967.

5. Широков О.С. Введение в языкознание. М., 1985.

6. Лингвистический энциклопедический словарь. М., «Советская энциклопедия». 1990.

7. Хрестоматия по курсу «Введение в языкознание». (Сост.: А.В.Блинов, И.И.Богатырева, В.П.Мурат, Г.И. Рапова). М., 1996.

8. Сборники «Новое в лингвистике», «Новое в зарубежной лингвистике» https://classes.ru

Дополнительная литература

Вежбицкая А. Язык. Культура. Познание. М., 1996.

Виноградов В.В. Русский язык. Грамматическое учение о слове. Изд. 2. М ., 1972.

Гамкрелидзе Т.В., Иванов Вяч. Вс. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 1, 2. http://ielang.narod.ru

Глисон Г. Введение в дескриптивную лингвистику. М., 1958.

Гумбольдт В. Избранные труды по языкознанию. М., 1984.

Зиндер Л.Р. Общая фонетика. Л., 1960.

Климов Г.А. Очерк общей теории эргативности. — 2-оу изд. _М., 2009.

Кубрякова Е.С., Мельников Г.П. О понятиях языковой системы и структуры языка. // Общее языкознание. Внутренняя структура языка. М., Наука, 1972.

Курилович Е. Очерки по лингвистике. М., 1962.

Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. — М., 1938. 3-е изд.: URSS, 2002.

Общее языкознание. М., 1972.

Панов М.В. Русский язык. // Языки народов СССР: В 7 т. М., 1966. Т. 1.

Петров В.В. Язык и логическая теория. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 18. Логический анализ естественного языка. М., 1986.

Пирс Ч. Элементы логики. М., 1976.

Пражский лингвистический кружок. М., 1967.

Серебренников Б.А. Общее языкознание. Формы существования, функции, история языка. — М., 1970.

Смирницкий А.И. Лексический и грамматический строй. М., 1955.

Соссюр Ф. де. Труды по языкознанию. М., 1977.

Трубецкой Н.С. Основы фонологии. М., 1960.

Филлмор Ч. Дело о падеже. // Новое в зарубежной лингвистике. Вып. 10. Лингвистическая семантика. М., 1981.

Фортунатов Ф.Ф. Избранные труды. М., 1956. Т. 1.

Якобсон Р.О. Избранные работы. М.: Прогресс, 1985.

Чижова 2019-03 Теория языка программа

Автор программы А.В. Блинов (2013 г.)

Предмет и метод истории языкознания как гуманитарной дисциплины. История языкознания как история проблемных ситуаций в науке о языке. Специфика взаимосвязей между историей языкознания и теорией языка. Теория языка как изучение результатов познавательного процесса. История языкознания как изучение познавательного процесса в его становлении. История науки как критическая оценка устаревших идей и как положительная разработка новых взглядов. Задача курса – поиск зародышей актуальных концепций в теоретическом наследии прошлого.

Античное языкознание. Становление науки о языке в древней Греции. Алфавитное письмо как один из древнейших способов фиксации греческого языка. Первые опыты осмысления значения слов в литературных памятниках на греческом языке. Этимологизирование имён собственных как попытка толкования названий с целью выявить природу предмета с таким названием.

Греческие мыслители V века до н.э. Начало формирования греческой грамматики. Глоссы к поэтическим текстам. Собирание и толкование глосс как первые опыты лексикологической и лексикографической работы. Пифагорейская школа и изучение фонетической стороны языка в связи с теорией музыки (ритмика и метрика).

Представление о существовании естественной связи между предметом и его словесным обозначением. Парменид и Гераклит, спор между «номиналистами» и «фисикалистами».

Философское учение Демокрита и проблемы языка. Слово как изображение (тень) вещи. Установление соответствия между словом и вещью через чувственное восприятие внешнего мира.

Просветительская и преподавательская деятельность софистов. Учение Протагора о человеке как мере всех вещей; правильность слов и проблема языковой нормы.

Платон, диалог «Кратил». Теория именования, правильность и истинность имени. Понятие внутренней формы слова. Проблема соотношения первичных и производных имён. Принципы этимологического анализа у Платона, их значение для современного языкознания.

Аристотель и античная теория именования. Представление как посредующее звено между предметом и его именем, условный характер связи между ними. Важнейшая функция языка – сообщение мысли. Аристотель и проблема лексической синонимии и омонимии. Типы словесной многозначности. Многозначность элементов речи как главный источник расхождения между мыслью и словом. Звук речи как неделимый элемент, из которого может возникнуть разумное слово. «Значащие» и «незначащие» слова (знаменательные и служебные части речи). Риторика и проблемы лингвистической стилистики, разделение прозаической и поэтической речи. Установление «акциденций» как первый опыт определения различных грамматических категорий.

Философские школы эпохи эллинизма и проблемы языка. Учение античных стоиков об уровнях языка: lšxij и lektÒn. Представление о звуках речи как членораздельных звуков, их связь со смысловой стороной речи. Теория частей речи у стоиков как особый раздел учения о языке, представление о грамматическом значении. Учение о падеже как семантической категории, разработка падежной терминологии. Учение стоиков о временах глагола (времена «продолжающие» и «законченные», «определённые» и «неопределённые»). Классификация типов предложений по цели высказывания. Хрисипп и понятие языковой аномалии как отклонения грамматической формы слова от его предметного значения.

Эпикур. Теория возникновения и развития языка. Функционирование и развитие языка в зависимости от условий жизни людей и культурного уровня общества, которому язык принадлежит.

Александрийская школа грамматики. Дионисий Фракиец. Определение предмета грамматики и её задач. Учение о частях речи, основанное на морфологическом, семантическом и синтаксическом принципах.

Греческая лексикография эпохи эллинизма. Труды Аристофана Византийского, Филоксена, Дидима, Памфила, Гесихия Александрийского.

Александрия и Пергам: спор «аналогистов» и «аномалистов» о языковом стандарте и обычае употребления единиц языка. Детальная разработка парадигм склонения и спряжения. Разработка формальных аспектов морфологии в греческом языке. Выделение грамматики в самостоятельную отрасль науки.

Языкознание древнего Рима. Влияние греческой науки и культуры на Рим. Понятие грамматики как комплекса знаний, куда входят фонетика и орфография, морфология и синтаксис, этимология и лексикография, стилистика и метрика, история литературы и литературная критика. Задача нормализации латинского языка и создания латинского языкового стандарта. Научная деятельность Элия Стилона, Аврелия Опилла, Стаберия Эрота, Антония Гнифона.

Грамматическое учение Марка Теренция Варрона. Этимологический анализ по лексическим группам, основанным на классификации вещей (пространство, тела, время, события). Теория словоизменения и словообразования, склонение и установление (declinatio и impositio). Естественное и произвольное склонение слов. Классы частей речи. Категории падежа и времени как основание для классификации слов по частям речи. Синтаксис, проблема сочетаемости слов.

Элий Донат: «Грамматическое руководство» как основной школьный учебник латинского языка в Европе, особенности его композиционного построения (ars minor и ars maior).

«Курс грамматики» Присциана – самая значительная грамматика древности, итоговый результат исканий и достижений античного языкознания.

Развитие лингвистической науки в средневековой Европе, преемственность в отношении античной культуры и науки. Латынь как язык школьного обучения. Комплекс семи «свободных искусств»: trivium (грамматика, диалектика, риторика) и quadivium (музыка, арифметика, геометрия, астрономия), – как система взаимосоотнесённых элементов образования. Универсальная взаимосвязь грамматики и логики. Постановка вопроса о статусе языка в его взаимосвязи с мыслительным процессом. Философия языка и разработка общих (универсальных) принципов грамматики.

Периодизация средневековой науки: со II века по VIII век – систематизация христианской догматики, преимущественный интерес к вопросам философии языка; с VIII века по XIV век – возрастающий интерес к формальной логике и спекулятивной грамматике.

Средневековое языкознание как часть теологии. Проблема языка в памятниках патристики. Интерпретация языка как универсальной и неизменной характеристики человека. Слово как орудие мысли, порождение слов как проявление человеком способности к творческой деятельности.

Университеты как центры интеллектуальной жизни в Западной Европе. Привилегированное положение латинской грамматики в системе образования, широкое распространение знаний о латинском языке.

XI век – открытие полного корпуса работ Аристотеля по логике и начало «логизации грамматики» как новый способ рассмотрения языковых явлений. Разрыв между теоретическим и практическим подходами к грамматике: учебные пособия по языку стали составляться отдельно от теоретических трактатов по грамматике.

Пётр Гелийский (Petrus Helias): составление полного свода сведений по грамматике, представление грамматики как науки и как искусства.

Полемика «реалистов» (Эриугена) и «номиналистов» (Рабан Мавр, Росцеллин) о природе абстрактных понятий («универсалий») и их отношении к языку: являются ли универсалии реальными и самостоятельно существующими духовными сущностями, независимыми от вещей и предшествующие им («реалисты»), или же общие понятия представляют собой порождения человеческого ума и языка («номиналисты»). Корреляция этой проблематики с философскими системами Платона и Аристотеля.

XIII – XV века в Европе: осмысление языка как составной части христианской онтологии и гносеологии. Схоластическая философия и философская грамматика, стремление к созданию общей теории языка.

Грамматика Пор-Рояль: не только описание языковых явлений, но и их объяснение, установление их причин. Выявление и описание того общего (универсального) компонента, который лежит в основании грамматик всех языков (grammatica universalis). Установление глубинного сходства грамматик разных языков при одновременном внимании к разнообразию внешнего выражения, в котором проявляется универсальный компонент грамматического строя.

Грамматическое учение модистов (modistae), дедуктивный анализ языкового материала. Научная деятельность Томаса Эрфуртского, Радульфа Бритона, Иоанна Дакийского. Представление, что у всех народов грамматика в своих существенных (смысловых) чертах одинакова, различия между языками заключаются лишь в их звуковом облике; во всех языках одна единая грамматика. Грамматический строй языка как отражение структуры сознания человека и структуры объективной реальности. Анализ грамматического строя в отвлечении от конкретного языкового материала. Установление причинно-следственных связей между явлениями грамматического строя. Строение языка как отражение структуры материального мира. Грамматические значения как абстрактные константы языкового строя. Исходные принципы грамматики – модусы, способы обозначения предметного содержания (modi significandi). Возможность одной и той же предметной соотнесённости у разных частей речи при различных способах её представления. Modus significandi как определитель грамматической характеристики слова, превращающий его в ту или иную часть речи.

Эпоха Возрождения и новые задачи в сфере исследования языка. Стремление к установлению правил безупречного в грамматическом и стилистическом отношении языка.

Истоки и становление русской грамматической мысли. Распространение письменности, первые сведения о русской      грамматической науке. Появление первых сочинений по грамматике. Грамматика Псевдодамаскина – первая грамматика церковнославянского языка.

Филологическая деятельность Максима Грека, связь между грамматикой, риторикой и философией.

Дмитрий Герасимов: славянский перевод грамматики Доната (1522 г.). Формирование традиции русского терминотворчества.

«Букварь» Ивана Фёдорова – первое печатное руководство для начального обучения чтению и грамматике церковнославянского языка (1574 г.).

Двуязычная (греко-церковнославянская) грамматика «Адельфотис» (1581 г.).

Славянская грамматика Лаврентия Зизания (1596 г.), влияние на неё грамматики Доната и «Адельфотис».

Грамматика Смотрицкого (1619 г.) как наиболее выдающееся русское филологическое сочинение XVII века.

Генрих Лудольф и его «Русская грамматика» (1696 г.) как пособие по разговорному русскому языку. Противопоставление русского и церковнославянского языков.

Грамматика Горлицкого как первый опыт преподавания русского языка иностранцам (1730 г.). Отражение идеи грамматики Пор-Рояль о том, что языки различаются лишь формой при одинаковом их логическом содержании.

Адодуров – автор первой русской грамматики, написанной на русском языке (1731 г.). Грамматика как наука, переводящая человеческую речь в правила.

Ломоносов и грамматическая традиция в России второй половины XVIII века. Ломоносов как филолог и языковед. Создание национальной русской грамматики. Связь исторического развития общества и цивилизации с историей развития языка. Жизнь языка как динамический процесс. Представление о разной степени генетической близости между разными языками. Первые опыты анализа типологических связей между языками.

Грамматические руководства Курганова и Барсова как развитие творческого наследия Ломоносова.

Формирование сравнительно-исторического языкознания. Представление о сравнении структур различных языков на исторической основе. Сравнение языков как средство для более глубокого проникновения в механизм действия языка через историю, которую проходит язык.

Бопп: детальное обследование и доказательство родства индоевропейских языков, создание первой сравнительно-исторической грамматики.

Раск, его методические критерии при определении родства языков: установление грамматических соответствий, определение тождественности слоёв лексики, обнаружение закономерных звуковых переходов.

Якоб Гримм, создание фундаментальной сравнительной грамматики германских языков. Интенсивная разработка живых национальных языков. Становление исторической грамматики как самостоятельной научной дисциплины.

Деятельность Востокова по становлению славянского сравнительного языкознания.

В. фон Гумбольдт и философия языка. Построение лингвистической системы, отражающей внутреннее строение языка, его связи с духовной жизнью народа и его культурой. Понятие внешней и внутренней формы языка. Проблема связи языка и мышления. Создание концепции общего языкознания.

Натуралистическое направление в языкознании, Шлейхер. Применение естественнонаучных методов для анализа языкового материала, интерпретация языка как природного, этологического образования, независимого от воли людей. Противопоставление языкознания как науки естествоведческой и филологии как науки исторической. Типологическая и диахронно-генеалогическая («родословное древо») классификация языков. Опыт реконструкции индоевропейского праязыка.

Теория волн Шмидта как попытка создания синхроннно-генеалогической классификации индоевропейских языков.

Психологическое направление в языкознании XIX века. Философия языка Штейнталя и Лацаруса. Формирование концепции народной психологии. Язык как продукт духа народа и одновременно как выражение народного духа.

Лингвистическая концепция Потебни. Разработка философско-психологической теории языка на базе критического осмысления идей Гумбольдта и Штейнталя. Разработка проблем художественного и научного мышления. Представление, что поэзия и проза, искусство и наука обретают жизнь в языке и обусловлены языком. Язык как средство создания мысли, как поток непрерывного словесного творчества. Вопрос об основном направлении эволюции языка и мышления, понятие прогресса в языке.

Младограмматический этап в языкознании. Лингвистическая деятельность Лескина, Пауля, Остгофа, Бругмана, Дельбрюка. Уточнение основных принципов и задач науки о языке и совершенствование методики лингвистического анализа. Утверждение, что строение языка и его функционирование приводит к самодвижению в системе. Разработка способов формализации лингвистического исследования и приёмов дедуктивного рассуждения в лингвистике. Язык как продукт психофизической деятельности человека.

Младограмматизм в России. Казанская лингвистическая школа Бодуэна де Куртенэ, статический (системный) анализ языка, учёт связей между элементами единовременного состояния языка. Московская лингвистическая школа Фортунатова, акцент на связь истории языка с историей общества как коллективного носителя данного языка, социальные аспекты языка и языкознания.

Критика младограмматизма. Школа «слов и вещей», лингвистическая деятельность Шухардта. Проблема связи языкознания с другими науками и проблема подразделения науки о языке. Языкознание, литературоведение и история культуры как самостоятельные научные дисциплины. Изучение закономерностей эволюции семантического строя языка, проблема развития и изменения значений слов. Связь истории слова с историей обозначаемой этим словом вещи (Sachwortgeschichte). Выделение в языкознании ономасиологии как особой науки о названиях. Языковое смешение как важнейшая причина изменения языка. Теория географической непрерывности языкового пространства.

Эстетическая философия языка (неофилология), Карл Фосслер. Язык как историко-культурное образование. Законы развития языка – проявление деятельности духа, который определяет языковое своеобразие. Положение о необходимости глубокого исследования механизма языковой экспрессии. «Дух языков» как деятельный творческий принцип во всех человеческих языках, как постоянное творчество. Связь языковых и интеллектуально-духовных процессов. Эстетика – наука о выражении духа или интуиции; сущностью языка является внутренняя деятельность – творческая фантазия (интуиция), лежащая в основе всех языковых категорий. У естественного человеческого языка основная функция – экспрессивная. Подлинная реальность языка – индивидуальное духовное творчество. Языкознание как составная часть эстетики, как инструмент открытия внутреннего мира человека.

Неолингвистика (ареальная лингвистика). Лингвистическая деятельность Бартоли, Бертони, Бонфанте, Пизани. Язык как продукт эстетического творчества индивидов. Представление, что эволюция любого языка определяется действием экстралингвистических факторов. Исследование языка с точки зрения территориального распространения языковых явлений. Понятие «лингвистической непрерывности» и положение о процессах смешения языков (субстрат, суперстрат, адстрат). Становление лингвистической географии как науки, основным объектом которой являются границы распространения языковых явлений. Установление изоглосс как основной метод исследования у неолингвистов. Понятие области, пучка и системы изоглосс.

Лингвистическая концепция Ф. де Соссюра. «Курс общей лингвистики» как начало нового этапа в развитии науки о языке, становление структурной лингвистики. Дихотомии: язык и речь, синхрония и диахрония, внутренняя и внешняя лингвистика. Понятие означаемого и означающего в языковом знаке. Элементы языка и единицы речи. Синтагматические и ассоциативные (парадигматические) отношения в языке как системе знаков, выражающих понятия.

Сепир: вопросы лингвистической теории, этнологии и истории культуры. Интерпретация языка как внешней грани мышления на наивысшем, наиболее обобщённом уровне символического выражения. Символизация опыта как важнейшая функция языка. Проблема системного сопоставления языков и многомерная типологическая классификация («ступенчатая типология»). Понятие типа языковой структуры. Синхронная и диахронная типология, понятие дрейфа (drift) в развитии строя языков.

Бенвенист: опыт соединения социологических идей Соссюра с принципами сравнительно-исторического языкознания. Акцент на социальной функции языка как средства общения. Языковая форма как условие передачи мысли и как условие её реализации. Возможность описания языка вне связи с мышлением и невозможность описать мышление в отрыве от языка. Представление, что язык – это структура, несущая значение, и что мыслить – значит оперировать знаками языка. Лингвистика как наука о языке и как наука о языках. Различение языка как универсальной и неизменной характеристики человека – и постоянно изменяющихся языков, в которых эта характеристика реализуется.

Функциональная лингвистика, Пражская лингвистическая школа как хронологически первое объединение структуралистов. Язык как функциональная система, служащая целям выражения мысли и целям коммуникации. Трубецкой, реляционно-физическая теория фонемы, понятие оппозиции. Фонетика как наука о звуках в речевом потоке и фонология как наука о звуках в языке. Кульминативная, делимитативная и дистинктивная функции звуков речи. Грамматическое учение пражцев. Якобсон: понятие морфологической корреляции, маркированные (сильные) и немаркированные (слабые) члены оппозиции. Синтаксические воззрения пражцев. Матезиус: теория актуального членения предложения.

Датская глоссематика: Брёндаль, Ульдалль, Ельмслев. Построение универсальной и абстрактной дедуктивной системы чистых отношений, применимой для всех гуманитарных наук, учитывающая все логически возможные случаи. Первый опыт построения общей теории структуры языка. Задача глоссематики – априорно описать возможные языковые категории, исходя из внутренней логики языка как системы. Формализация научной теории применительно к гуманитарному знанию и построение панхронической системы грамматики. Представление, что теория должна использовать только формальные операционные определения. Интердепенденция детерминация и констелляция как общие типы зависимостей, пригодные для описания отношений в любом языке. Учение о знаках и фигурах. Знак как функциональная единица текста, фигура как элемент, оформляющий план выражения и план содержания знака. Построение бесконечного числа знаков из ограниченного числа фигур, позволяющее дать исчерпывающее описание языка.

Хомский: трансформационный анализ и порождающая грамматика как попытка создания формальных средств для описания творческого характера языка. Перекличка с концепцией грамматики Пор-Рояль. Понятие грамматики как механизма, порождающего правильные предложения языка. Построение теории лингвистической структуры, в которой механизмы конкретных грамматик изучаются абстрактно, без обращения к конкретным языкам. Построение формальных правил, моделирующих деятельность реального носителя языка. Понятие компетенции (competence) как совокупности лингвистических знаний, обеспечивающих построение и понимание правильных предложений, и употребления (performance) как использования этих знаний в конкретных речевых ситуациях. Понятие поверхностной и глубинной структур высказывания, ядерной конструкции и трансформов этой конструкции.

Историко-функциональный подход к языку, академик Виноградов. Функционально-имманентный и ретроспективно-проекционный методы исследования языка. Язык как одна из социальных систем, речь как совокупность индивидуальных актов пользования этой системой. Планетарная модель языка.

Рекомендуемые учебные пособия

Алпатов В.М. История лингвистических учений. М., 1998.

Амирова Т.А., Ольховиков Б.Н., Рождественский Ю.В. История языкознания. М., 2005.

Античные теории языка и стиля. Спб., 1996.

Березин Ф.М. История русского языкознания. М., 1979.

Звегинцев В.А. История языкознания XIX–XX веков в очерках и извлечениях. Ч. 1–2. М., 1964–1965.

Второстепенные члены предложения, как грамматические категории

Апресян Ю.Д.

Лексическая семантика

Бахтин М.М.

Проблема речевых жанров

Болинджер Д.

Истина — проблема лингвистическая

Вайнрайх У.Одноязычие и многоязычие

http://genhis.philol.msu.ru/weinreih.pdf

Виноградов В.В.

Задачи стилистики

Волков А.А.

Анализ проблемной ситуации; формулировка тезисаАнтичность: сложение системы риторикиВиды риторических аргументовВзгляд на перспективу возрождения традиционной школы России«Достойный муж, готовый к речи»Печатная словесность и массовая коммуникацияПисьменная словесностьСлог и стильСостав и строение риторического аргументаУстная словесностьЧасти высказывания

Гумбольдт В.

Об изучении языков, или план систематической энциклопедии всех языков

 Жинкин Н.И.

Переход к иерархии

М. Жирмунский

Внутренние законы развития языка и проблема грамматической аналогии

Иванов Вяч. Вс.

Генеалогическая классификация языков

Качалкин А. Н.

Русские документы до XVIII века

Лакофф Джордж, Джонсон Марк

Метафоры, которыми мы живем

Лосев А.Ф.

О типах грамматического предложения в связи с историей мышления О пропозициональных функциях древнейших лексических структур

Краткий анализ диалога Платона «Кратил»

Макаев Э.А.

Общая теория сравнительного языкознания

Мельчук И.А.

Курс общей морфологии

Пешковский А.М.

Русский синтаксис в научном освещении

Потебня А.А

Слово, как средство апперцепции

Язык и народность

Мысль и язык. Представление, суждение, понятие

Реформатский А.А.

Типологическая (морфологическая) классификация языков

Генеалогическая классификация языков

Рождественский Ю. В.

Хорош ли русский язык?

Смолененкова В.В.

Понятие риторической критики

Пушкинская речь Ф. М. Достоевского.

Риторико-критический анализ

Риторика Сталина военного времени. Приказ № 70

Степанов Ю. С.

Концепт

Телия В. Н.

Метафоризация и ее роль в создании языковой картины мира

Теньер Люсьен

Основы структурного синтаксиса

Топоров В.Н.

Сравнительно-историческое языкознание

Трубецкой Н. С.

Принципы фонологической транскрипции

Хазагеров Г. Г.

Политическая риторика

Хомский Н.

Аспекты теории синтаксиса

Швейцер А.Д.

Социолингвистика

Р. Якобсон

Шифтеры, глагольные категории и русский глагол

Необходимо готовиться к лекции; собрать интересное
и важное, относящееся к теме — прямо или косвенно, составить сжатый, по
возможности, полный план и пройти по нему несколько раз. Еще лучше -
написать речь и, тщательно отделав ее в стилистическом отношении,
прочитать вслух. Письменное изложение предстоящей речи очень полезно
начинающим лекторам и не обладающим резко выраженной способностью к
свободной и спокойной речи.

План должен быть подвижным, то есть таким, чтобы его можно было сокращать без нарушения целого.

§ 2

Следует одеться просто и прилично.
В костюме не должно быть ничего вычурного и кричащего (резкий цвет,
необыкновенный фасон); грязный, неряшливый костюм производит неприятное
впечатление. Это — важно помнить, так как психическое действие на собравшихся начинается до речи, с момента появления лектора перед публикой.

§3

Перед каждым выступлением следует мысленно пробегать план
речи, так сказать, всякий раз приводить в порядок имеющийся материал.
Когда лектор сознает, что хорошо помнит все то, о чем предстоит
сказать, то это придает ему бодрость, внушает уверенность и успокаивает.

§ 4

Лектору, в особенности начинающему, очень мешает боязнь слушателей, страх от сознания, что речь окажется неудачной, то тягостное состояние души,
которое хорошо знакомо каждому выступающему публично: адвокату, певцу,
музыканту и т. д. Все это, с практикой, исчезает в значительной мере,
хотя некоторое волнение, конечно, бывает всегда.

Чтобы
меньше волноваться перед выступлениями, надо быть более уверенным в
себе, а это может быть только при лучшей подготовке к лекции. Чем лучше
владеешь предметом, тем меньше волнуешься. Размер волнения обратно пропорционален затраченному на подготовку труду
или, вернее, результату подготовки. Невидимый ни для кого
предварительный труд — основа уверенности лектора. Эта уверенность
тотчас же повысится во время самой речи, как только лектор
почувствует (а почувствует он непременно и вскоре же), что говорит
свободно, толково, производит впечатление и знает все, что еще осталось сказать.

Когда
спросили Ньютона, как он открыл закон тяготения, великий математик
ответил: “Я об этом много думал”. Другой великий человек — Альва Томазо
Эдисон сказал, что в его изобретениях было 98 процентов “потения” и 2
процента “вдохновения”.

Многим известно, во что
обходился “перл создания” нашему Гоголю: до восьми переделок начальных
редакций! Итак, страх лектора уменьшается подготовкой и практикой, то
есть тем же трудом.

В уменьшении страха перед слушателями играют большую роль и те счастливые минуты успеха, которые, нет-нет, да и выпадают на долю не совсем плохого или только порядочного лектора.

§5Начинать
речь с обращения: “Товарищи”. Можно построить начальную фразу и так,
чтобы эти слова были в середине: “Сегодня, товарищи, вам предстоит…”.

§6
Говорить следует громко, ясно, отчетливо (дикция), немонотонно, по
возможности выразительно и просто. В тоне должна быть уверенность,
убежденность, сила. Не должно быть учительского тона, противного и
ненужного — взрослым, скучного — молодежи.

§ 7 Тон речи может повышаться (то, что в музыке crescendo), но следует вообще менять тон — повышать и понижать его в связи со смыслом и значением данной фразы и даже отдельные слова (логическое ударение). Тон подчеркивает.
Иногда хорошо «упасть» в тоне: с высокого, вдруг перейти на низкий,
сделав паузу. Это «иногда» определяется местом в речи. Говоришь о
Толстом, — и первая фраза об его «уходе» может быть сказана низким
тоном; этим сразу подчеркивается величие момента в жизни нашего
великого писателя.

Точных указаний делать по этому вопросу нельзя: может подсказать чутье лектора, вдумчивость. Следует помнить о значении пауз
между отдельными частями устной речи (то же, что абзац или красная
строка в письменной). Речь не должна произноситься одним махом; она
должна быть речью, живым словом.

§ 8

Жесты
оживляют речь, но ими следует пользоваться осторожно. Выразительный
жест (поднятая рука, сжатый кулак, резкое и быстрое движение и т. п.)
должны соответствовать смыслу и значению данной фразы или отдельного
слова (здесь жест действует заодно с тоном, удваивая силу речи).
Слишком частые, однообразные, суетливые, резкие движения рук неприятны,
приедаются, надоедают и раздражают.

§9

Не расхаживать по сцене, не делать однообразных движений, например покачиваний с ноги на ногу, приседать и т. п.

§ 10

Полезно всматриваться
в отдельные группы слушателей (особенно в маленьких аудиториях,
комнатах): слушатели смотрят на лектора, и им приятно, если лектор
посмотрит на них. Этим привлекается внимание и завоевывается
расположение к лектору. У лектора не должно быть одной какой-то точки, к которой привлекается во все время речи его взор.

§ 11

 Лектор должен быть в достаточной мере освещен: лицо говорит вместе с языком.

§ 12

От лектора требуется большая выдержка
и умение владеть собою при всех неблагоприятных обстоятельствах.
Никакие отвлекающие причины не должны на него действовать (бинокли,
газеты, поворачивания, шорох, плач ребенка, лай случайно забравшейся
собаки). Лектор должен делать свое дело. Указанные мелочи (их можно
насчитать с десяток), между которыми есть и действующие на самолюбие, с
практикой, психически не будут оказывать влияния, к ним лектор
привыкает.

§ 13

В случае резкого шума -
призвать к тишине и продолжать речь. Если перед началом речи можно
предположить, что будет шумно, если видно, что публика нервна, самую
речь начать с призыва к тишине, а в этот призыв полезно включить
одну-две фразы завлекающего характера.

§ 14

Избегать шаблона речи,
он особенно опасен в начале и в конце. Публика подмечает все, и шаблон
может быть поводом к какой-нибудь неожиданной выходке, например,
шаблонно начатую лектором фразу закончит кто-нибудь в рядах и опередит
лектора. Шаблон — совершенно недопустимое зло во всяком творчестве.

§ 15

Не
применять в речи одних и тех же выражений, даже одних и тех же слов на
близком расстоянии. Флобер и Мопассан советовали не ставить в тексте
одинаковых слов ближе, чем на 200 строк.

§ 16

Форма речи — простая, понятная. Иностранный элемент допустим, но его следует тотчас же объяснить, а объяснение должно быть кратким, начеканенным;
оно не должно задерживать надолго движение речи. Лучше не допускать
трудно понимаемых ироний, аллегорий и т. п.; все это не усваивается
неразвитыми умами, пропадает зря, хорошо действует простое наглядное сравнение, параллель, выразительный эпитет.

§ 17

Лирика допустима, но ее должно быть мало (тем она ценнее). Лирика должна быть искренней,
как и вся речь вообще. Все же или почти все должно быть в форме и
содержании речи, — вот почему предварительная подготовка и выработка
плана так важны и необходимы.

§ 18

Элемент
трогательного, жалостливого может быть в речи, но чтобы «трогательное»
действительно «трогало» сердце, надо о трогательном говорить спокойно, холодно, бесстрастно:
ни голос не должен дрожать, ни слеза слышаться, не должно быть никакого
внешнего притока трогательности, от этого получается контрастный фон: черные линии сливаются с черным фоном, а на белом выступают резко. Так и с трогательным.
Например,
читать сцены казни Остапа надо протокольно, сухо, холодно, стальным
крепким голосом и изменить его там, где нельзя уже не изменить:
описание страданий казаков и Остапа и возглас его: «Батько! Слышишь ли
ты все это?!».

§ 19

Чтобы лекция имела успех, надо:

1. завоевать внимание слушателей и
2. удержать внимание до конца речи.

Привлечь (завоевать) внимание слушателей — первый отвественный момент в
речи лектора — самое трудное дело. Внимание всех вообще (ребенка,
невежды, интеллигента и даже ученого) возбуждается простым интересным
(интересующим) и близким к тому, что наверно переживал или испытал
каждый. Значит, первые слова лектора должны быть чрезвычайно просты,
доступны, понятны и интересны (должны отвлечь, зацепить внимание). Этих
зацепляющих «крючков» — вступлений может быть очень много: что-нибудь
из жизни, что-нибудь неожиданное, какой-нибудь парадокс, какая-нибудь
странность, как будто не идущая ни к жесту, ни к делу (но на самом-то
деле связанная со всею речью), неожиданный и неглупый вопрос и т. п.
Большинство людей занято пустой болтовней или легкими мыслями.
Своротить их внимание в свою сторону всегда можно.

 Чтобы открыть (найти) такое начало, надо думать, взвесить всю речь и сообразить,
какое из указанных выше начал и однородных с ними, здесь не помеченных,
может подходить и быть в тесной связи хоть какой-нибудь стороной с
речью. Эта работа целиком творческая.

Пример первый.
Надо говорить о Калигуле, римском императоре. Если лектор начнет с
того, что Калигула был сыном Германика и Агрипины, что родился в
таком-то году, унаследовал такие-то черты характера, так-то и там-то
жил и воспитывался, то… внимание вряд ли будет зацеплено. Почему?
Потому что в этих сведениях нет ничего необычного и, пожалуй
интересного для того, чтобы завоевать внимание. Давать этот материал
все равно придется, но не сразу надо давать его, а только иногда,
когда привлечено уже внимание присутствующих, когда оно из рассеянного
станет сосредоточенным. Стоять можно на подготовленной почве, а не на первой попавшейся случайной. Это — закон.
Первые слова и имеют эту цель: привести собравшихся в состояние внимания.
Первые слова должны быть совершенно простыми (полезно избегать в этом
моменте сложных предложений, хороши простые предложения). Можно начать
так: “В детстве я любил читать сказки. И из всех сказок на меня
особенно сильно влияла одна (пауза): сказка о людоеде, пожирателе
детей. Мне, маленькому, было крайне жалко тех ребят, которых
великан-людоед резал, как поросят, огромным ножом и бросал в большой
дымящийся котел. Я боялся этого людоеда, и когда темнело в комнате,
думал, как бы не попасться к нему на обед. Когда же я вырос и кое-что
узнал, то…” далее следуют переходные слова (очень важные) к
Калигуле и затем речь по существу. Скажут: причем тут людоед? А при
том, что людоед — в сказке и Калигула — в жизни — братья по жестокости.

Разумеется, если лектор не выдвинет в речи о Калигуле его
жестокости, то не нужен и людоед. Тогда надо будет взять другое для
завоевания внимания. Оригинальность начала интригует, привлекает,
располагает ко всему остальному; напротив того, обыкновенное начало
принимается вяло, на него нехотя (значит неполно) реагируют, оно
заранее определяет ценность всего последующего.
Пример второй.
Надо говорить о Ломоносове. Во вступлении можно нарисовать (кратко.-
непременно кратко, но сильно!) картину бегства в Москву
мальчика-ребенка, а потом: прошло много лет. В Петербурге, в одном из
старинных домов времен Петра Великого, в кабинете, уставленном
физическими приборами и заваленном книгами, чертежами и рукописями,
стоял у стола человек в белом парике и придворном мундире и объяснял
Екатерине II новые опыты по электричеству. Человек этот был тот самый
мальчик, который когда-то бежал из родного дома темною ночью.
Здесь действует на внимание простое начало, как будто не относящееся к Ломоносову, и резкий контраст двух картин. 
Внимание непременно будет завоевано, а дальше можно вести речь о Ломоносове по существу: поэт, физик, химик…
Пример третий.
Надо говорить о законе всемирного тяготения. Принимая во внимание все
предшествовавшее о вступлении, о первых словах лектора для завоевания
внимания, и эту лекцию можно было бы начать так. “В Рождественскую ночь
1642 года, в Англии, в семье фермера средней руки была большая
сумятица. Родился мальчик такой маленький, что его можно было выкупать
в пивной кружке”. Дальше несколько слов о жизни и учении этого
мальчика, о студенческих годах, об избрании в члены королевского
общества и, наконец, имя самого Ньютона. После этого можно приступить к
изложению сущности закона всемирного тяготения. Роль этой “пивной
кружки” — только в привлечении внимания. А откуда о ней узнать? Надо
читать, готовиться, взять биографию Ньютона… 
Как привлечь
внимание и через это подействовать на волю, превосходно пояснено в
рассказе А.П. Чехова “Дома” (прием тот же, что и здесь). 
Начало должно быть в соответствии с аудиторией, знание ее необходимо.
Например, начало лекции о Ломоносове не подошло бы к аудитории
интеллигентной, так как с первых же слов все догадались бы, что речь
идет именно о Ломоносове, и оригинальность начала превратилась бы в
жалкую искусственность.

Вторая задача лектора — удержать
внимание аудитории. Раз внимание возбуждено вступлением, надо хранить
его, иначе перестанут слушать, начнется движение и, наконец, появится
та “смесь” тягостных признаков равнодушия к словам лектора, которая
убивает всякое желание продолжать речь. Удержать и даже увеличить
внимание можно:

1. краткостью,
2. быстрым движением речи,
3. краткими освежающими отступлениями.

Краткость
речи состоит не только в краткости времени, в течение которого она
произносится. Лекция может идти целый час и все-таки быть краткой; она
же при 10 минутах может казаться длинной, утомительной.
Краткость
- отсутствие всего лишнего, не относящегося к содержанию, всего того
водянистого и засоряющего, чем обычно грешат речи. Надо избегать
лишнего: оно расхолаживает и ведет к потере внимания слушателей. Чтобы
из мрамора сделать лицо, надо удалить из него все то, что не есть лицо
(мнение А.П. Чехова). Так и лектор ни под каким видом не должен
допускать в своей речи ничего из того, что разжижает речь, что делает
ее “предлинновенной”, что нарушает второе требование: быстрое движение
речи вперед.
Речь должна быть экономной, упругой. Нельзя
рассуждать так: ничего, я оставлю это слово, это предложение, этот
образ, хотя они и не особенно-то важны. Все неважное — выбрасывать, тогда и получится краткость, о которой тот же Чехов сказал: “Краткость — сестра таланта”. Нужно делать так, чтобы слов было относительно немного, а мыслей, чувств, эмоций — много.
Тогда речь краткая, тогда она уподобляется вкусному вину, которого
достаточно рюмки, чтобы почувствовать себя приятно опьяненным, тогда
она исполнит завет Майкова: словам тесно, а мыслям просторно.
Быстрое
движение речи обязывает лектора не задерживать внимания в подходах к
новым частям (новым вопросам — моментам) речи. Например, часто
приходится слышать: “Что же касается до юмора Чехова, юмора крайне
своеобразного, то о нем можно сказать следующее…”.
Вместо этих нестоящих слов надо сказать: “Юмор Чехова отличается удивительной мягкостью и гуманностью”.
Потом — закрепление примерами.
Краткие
освежающие отступления нужны в большой (скажем, часовой) речи, когда
есть полное основание предполагать, что внимание слушателей могло
утомиться. Утомленное внимание - невнимание. Отступления должны быть легкими, даже комического характера, и в то же время стоять в связи с содержанием данного места речи. В маленькой речи можно обойтись и без отступлений: внимание может сохраниться хорошими качествами самой речи.
Конец речи должен закруглить ее, то есть связать с началом.
Например, в конце речи о Ломоносове (см. выше) можно сказать: “Итак, мы
видели Ломоносова мальчиком-рыбаком и академиком. Где причина такой
чудесной судьбы? Причина — только в жажде знаний, в богатырском труде и
умноженном таланте, отпущенном ему природой. Все это вознесло бедного
сына рыбака и прославило его имя”.
Разумеется, такой конец не для всех речей обязателен. Конец — разрешение всей речи
(как в музыке последний аккорд — разрешение предыдущего; кто имеет
музыкальное чутье — тот всегда может сказать, не зная пьесы, судя
только по аккорду, что пьеса кончилась); конец должен быть таким, чтобы
слушатели почувствовали (не только в тоне лектора, это обязательно), что дальше говорить нечего.

§ 20

Для успеха речи важно течение мысли
лектора. Если мысль скачет с предмета на предмет, перебрасывается, если
главное постоянно прерывается, то такую речь почти невозможно слушать.
Надо построить план так, чтобы вторая мысль вытекала из первой, третья
из второй и т.д., или чтобы был естественный переход от одного к другому.
Пример:
черты характера Калигулы — жестокость, разврат, самомнение,
расточительность. Если в рассказ о жестокости поместить черту
расточительности (мысль перескочила!), а в рассказ о разврате — черту
самомнения (мысль опять перескочила!), то получится отсутствие
логического течения мысли. Это совершенно недопустимо. Средство против
такого недостатка — обдуманный план и его точное исполнение. Естественное течение мысли доставляет, кроме умственного, глубокое эстетическое наслаждение. Об этом говорил и Пушкин.
Течение
мысли подобно синему столбику термометра, а отступления — черточкам,
указывающим целое число градусов, но только не в такой равномерной
последовательности.

§ 21

Лучшие речи просты, ясны, понятны и полны глубокого смысла.
При недостатке собственной “глубокой мысли” дозволительно пользоваться
мудростью мудрых, соблюдая меру и в этом, чтобы не потерять своего лица
между Лермонтовыми, Толстыми, Диккенсами…

I

Позволяю себе остановить внимание Ваше на одной из тех задач,
которых решение должно принадлежать усилиям нашей русской науки.

Она есть, эта русская наука. На нее, как на частную долю науки
общечеловеческой, имеет русский народ право столь же исключительное,
как и каждый другой народ, сочувствующий успехам науки, на свою
собственную долю. Чем народ сильнее духом, своебытностью, любовью к
знаниям, образованностью, тем его доля в науке более; но у каждого
народа, не чуждого света просвещения, есть своя доля, есть своя
народная наука. Народ, отказывающийся от нее, с тем вместе отказывается
и от своей самобытности — настолько же, как и отказываясь от своей доли
в литературе и искусстве, в промышленности и гражданственности… И
главный долг народной науки — исследовать свой народ, его народность,
его прошедшее и настоящее, его силы физические .и нравственные, его
значение и назначение. Народная наука в этом смысле есть исповедь
разума народа перед самим собою и перед целым светом.

Народ выражает себя всего полнее и вернее в языке своем. Народ и язык,
один без другого, представлен быть не может. Оба вместе обусловливают
иногда нераздельность свою в мысли одним названием: так и мы, русские,
вместе с другими славянами искони соединили в одном слове «язык»
понятие о говоре народном с понятием о самом народе. Таким образом, в
той доле науки, которую мы можем назвать нашей русской наукой,
необходимо должны занять место и исследования о русском языке.

Язык есть собственность нераздельная целого народа. Переходя от
человека к человеку, от поколения к поколению, из века в век, он
хранится народом как его драгоценное сокровище, которое по прихотям
частных желаний не может сделаться ни богаче, ни беднее, — ни
умножиться, ни растратиться. Частная воля может не захотеть
пользоваться им, отречься от его хранения, отречься с этим вместе от
своего народа; но за тем не последует уменьшение ценности богатств, ей
не принадлежащих. Независимый от частных волей, язык не подвержен в
судьбе своей случайностям. Все, что в нем есть, и все, что в нем
происходит, и сущность его и изменяемость, все законно, как и во всяком
произведении природы. Можно не понимать, а потому и не признавать этой
законности, но от того законы языка не перестанут быть законами. Можно
не понимать их, можно и понять, — и разумение их необходимо должно
озарять своим светом наблюдение подробностей языкознания.

Народ выражает себя в языке своем. Народ действует; его деятельностью
управляет ум; ум и деятельность народа отражаются. в языке его.
Деятельность есть движение; ряд движений есть ряд изменений; изменения,
происходящие в уме и деятельности народа, также отражаются в языке.
Таким образом, изменяются народы, изменяются и языки их. Как изменяется
язык в народе? Что именно в нем изменяется и по какому пути идет ряд
изменений? Без решения этих вопросов невозможно уразумение законов,
которым подлежит язык, как особенное явление природы. Решение их
составляет историю языка; изыскания о языке, входящие в состав народной
науки, невозможны без направления исторического. История языка,
нераздельная с историей народа, должна входить в народную науку, как ее
необходимая часть.

[К истории языков примыкает или, лучше сказать, тесно с нею связана
этнография. Местные наречия суть видоизменения языка одного народа;
различные языки одной отрасли народов суть видоизменения одного и того
же способа выражать словами чувства и понятия. Можно это разнообразие
рассматривать понародно, группируя языки по племенам и племена по
свойствам их языков; можно отделить и определить признаки сходства и
сродства языков, и наблюдения, насколько они могли теперь быть верны,
привели к заключению, что все языки по своему строю распадаются на два
главных разряда: на бесстройные, в которых материя не подчинилась
форме, и стройные, в которых материя и форма представляются в
правильном слиянии. Те и другие распадаются на несколько отраслей
поплеменно. Такими ли и всегда были, какими представляются теперь языки
те и другие, и если изменились, то как, — это задача истории языков,
задача, до некоторой степени нерешимая, но только до некоторой степени.]

II

Первоначальное образование языков — тайна, которая вскрывается очень
медленно, более угадывается, чем сознательно постигается вследствие
изысканий. Впрочем несколько выводов, сделанных из соображения данных о
языках исследованных, кажутся уже не подлежащими сомнению. Еще менее
подлежат сомнению выводы о дальнейшем развитии языков, выводы о двух
главных периодах их развития.

Язык в первом начале своем есть собрание звуков без всякого внутреннего
строя. Немного звуков, немного и слов, образованных из них, гораздо
менее чем представлений, которые бы могли быть . ими выражены. Каждое
слово стоит в языке отдельно; каждое слово есть само себе корень,
несродный с другими. Слова коротки и не подлежат изменениям.¹
Порядок их во фразах случаен. Темно, неопределенно, безотчетно выражает
язык жизнь и мысль народа, столь же темную, неопределенную,
безотчетную. Одно и то же слово есть вместе название и предмета, и
действия его, и качества, и впечатления, ими производимого в уме, точно
так же, как и в уме народа все это остается неотделенным.

В этой безжизненности языка есть уже впрочем зачала жизни,
и по времени они все более развиваются. Звук один постепенно
развивается в несколько сродных звуков, дробится, слагается и
разлагается; одно слово-корень получает различный выговор и
разнообразит этим свое значение. С тем вместе слова-корни прежние
умножаются новыми, иначе звучащими: многие из них погибают, но многие и
остаются надолго, даже навсегда. Гораздо более силы жизненной дает
языку фантазия народа, управляя словами, как символами понятий.
Представления, почему-нибудь кажущиеся сходными, выражаются одним и тем
же словом; слово переходит от смысла к смыслу и с приобретением каждого
нового смысла все более определяется. Долго эта творческая сила
фантазии остается в круге видимого мира; но переходит потом и в мир
духовный и становится тогда еще могучее. Сила эта никогда уже не
оставляет язык. Обусловливаясь влиянием природы, среди которой живет
народ, образом его жизни, взглядом на свой мир внешний и внутренний,
она крепнет все более по мере усиления образования народа.

Между тем число понятий народа умножается: в уме народном
они слагаются и разлагаются. Сложение и разложение понятий отражается в
языке сложением и разложением слов. Слова отделяются от корней: корень
слова, бывший доселе словом, может и остаться словом, но, кроме
слов-корней, являются во множестве слова не корни, образованные из
разных корней, слова определенные формально. В таком образованном слове
сначала все части одинаково важны для определительности его значения,
но постепенно одна часть делается главной, остальные сохраняют только
придаточное значение. К одному и тому же главному корню прибавляются
различные придаточные корни, как частицы определительные, как члены,
обусловливающие смысл, выражаемый главным корнем, срастающиеся в
нераздельные слова с теми словами, которые определяют. С этой поры в
языке является производительность, столь же разнообразная, сколько и
сильная. Ум народа перестает нуждаться в средствах для выражения
оттенков своих понятий и сам развивается с развитием выразительности

Необходимая принадлежность выразительности языка, в этом
положении есть отличение разных разрядов слов — частей речи, и вместе с
тем изменяемость большей части слов, отдельная для каждого разряда.
Являются условия отличения трех родов, трех степеней сравнения, трех
чисел, трех лиц, трех главных падежей, трех залогов, трех видов, трех
главных времен, трех главных форм сочетаний слов и т. д.

И мало-помалу все, что могло жить в языке под условиями
определенной формы, все оживляется и живет, подчиненное этим условиям;
и народ, вполне сочувствуя формальной стройности языка своего, боится
нарушить ее, бережет ее, как святыню.

Разумное начало возобладало в языке, насколько могло
выразиться строгостью форм, и нимало не ослабило начала поэтического, а
только придало ему художественность. Как во всем, так и в языке,
поэтическое только тогда становится художественным, когда подчиняется
закону разума. Только на условии этого подчинения язык делается
художественным выражением мысли народа. Художественность языка видна
тогда не только в красоте языка внутренней — в прекрасно правильном его
соотношении с мыслью и в его живописности, но и в красоте внешней — в
благозвучности. Только к этому времени в языке развивается правильная
система звуков, и сочетания их в отдельных словах и в целых речениях
становятся так же согласно плавны и певучи, как они согласно выражают
мысль народную. Благозвучность, как законная принадлежность языка в
этом положении, как следствие разумного вкуса народа, сближая язык с
другим художеством, владеющим звуками, с музыкой, подчиняя его тем же
условиям, которым подчинена и музыка, условиям меры и размера,
производит в языке формы стихов, в которых логическая связность слов
подчинена гармонической связности звуков…

Время развития форм языка составляет первый период его
истории. Этот период долог, для иных языков почти нескончаем; тем не
менее он есть только первый; за ним должен последовать и второй.

Этот второй есть период превращений. Не всегда он
начинается тогда, когда уже совершенно окончен первый; он может
начаться и гораздо ранее, так что начало его совьется в двойную нить с
продолжением первого,, но, решительно отличный от первого по основному
началу, в нем господствующему, он всегда может быть отличен от первого.
С самого начала этого периода прежняя стройность форм языка
расстраивается; новая стройность касается не форм, а самой материи, не
материи языка, а мыслей, им выражаемых. Все равно помощью той или
другой формы, лишь бы выразил язык то, что он должен выразить. В народе
остается надолго стремление поддерживать прежнюю формальную
самостоятельность языка, но те или другие обстоятельства, внутренние и
внешние, потрясают ее все более. Связи народа промышленные умственные,
политические, религиозные, кровнородственные с другими народами: это
самое важное из обстоятельств внешних. Мысль о ненадобности
грамматических форм, о возможности обойтись без них, начинающая свое
действие смешением форм и доходящая постепенно до почти полного их
отрешения и забвения, мысль, нередко зависящая в своем проявлении от
трудности управиться с богатством и разнообразием форм, эта мысль есть
самое важное обстоятельство внутреннее. Эта мысль и зарождается и
крепнет в уме народа без всякой зависимости от его сознания, часто
наперекор ему, безотчетно и непроизвольно, но крепнет по времени все
более, все более получает силу закона. Обстоятельства внешние и
внутренние действуют на язык заодно и изменял ют язык иногда до того,
что он возвращается, во внешнем своем виде, к тому хаотическому
состоянию, в котором был сначала. Он уже конечно не тот, но почти таков
же по своей бессвязности, по раздельности своих составных частей, и
может начать сызнова путь своего развития… Впрочем только во внешнем
своем виде; по содержанию, если только народ не огрубеет, отрекшись от
просвещения, он может остаться вполне выразительным, богатым и сильным
орудием мысли. Так как второй период истории языка обрисовывается
всегда постепенным падением прежних форм, постепенным заменением их
другими, заменением такими другими формами, которые не так неотрешимо
спаиваются со словами, которых. употребление не так непроизвольно,
которые меняются, превращаются, — то его едва ли можно назвать иначе,
как периодом превращений.

Вступая в период превращений, язык прежде всего изменяет
свою звучность. Звуки перемешиваются, заменяются одни другими, не
берегутся по-прежнему в их коренном значении, увеличиваются иногда
числом, часто и пропадают, ничем не замененные, слившись с другими;
увеличивается более количество звуков сложных, составных, уменьшается
более количество звуков простых, нераздельных.

От изменений в системе звуков изменяется и система корней
языка. Корни слов тоже перемешиваются; первоначально различные
совпадают в одно сочетание звуков; первоначально однозвучные и
однозначительные распадаются на различные, по-видимому, совсем не
похожие. Некоторые совершенно пропадают или остаются в бедных остатках,
как ненужные, потому что в языке нашлись другие средства для выражения
тех же идей. Связи с другими народами облегчают заимствования чужих
слов, и чужие слова становятся тем необходимее, чем сильнее эти связи.

Формы образования слов теряют постепенно коренное
значение: формы, различные по значению, становятся однозначительными,
однозначительные разными. Образованные слова нуждаются в приложении
иных форм к прежним, для выражения тех же понятий без малейшего
оттенения, из-за того только, что форма прежде данная уже потеряла силу
выражать это оттенение смысла. Слова удлиняются. Место одного слова
заступает иногда два, три и наоборот К словам приставляют особенные
независимые частицы для определения их значения. Чужие слова
принимаются в язык без применения их формы к древнему характеру языка.

Формы изменения слов теряют также свой прежний смысл и
важность. Разнозначительные формы смешиваются в значении; из прежних
форм образуются новые; другие погибают. Погибание старых форм
начинается частностями: некоторые слова, прежде изменявшиеся по всем
для них возможным формам, остаются только в какой-нибудь одной форме
неподвижно или в немногих, более резких. За частными случаями следуют и
общие перемены. Тройственность форм в изменении слов нарушается: то
одно из чисел, то один из родов, то одно из времен становится ненужным,
излишним. Место времен простых заступают сложные; сложные мешаются,
сокращаются. Окончания падежные теряют свою выразительность,
обусловливаются предлогами, потом и совсем исчезают…

Вследствие ослабления форм словоизменения постоянно
изменяется и прежний характер форм словосочетания. Многие из них
поневоле пропадают. Место их занимают другие, более подвижные. Потом и
эти одни за другими исчезают: отсутствие форм заменяется условиями
логики народа, вовсе не зависящими от строя языка. Формальная
определенность сменяется описательностью.

Превращение строя языка, будучи вместе и превращением его
состава, превратит и логику народа, и понятие его о красоте выражений,
внутренней и внешней. Превращение языка в отношении к красоте его
выразительности отразится на всем складе речи в прозе и в стихах. И в
отношении к складу речи язык может лишиться прежнего разнообразия и
прежней определенности форм, даже потерять их вовсе…

Все это может идти в разных языках до некоторой степени
различно и доходить не совершенно к одному и тому же концу, но
направление всегда одно и то же: превращение, ослабление форм. В одном
и том же языке не все превращается равномерно, иное скорее, другое
медленнее, и вследствие этого язык становится связью частей,
разновременно образованных, древних и новых, но все-таки постепенного
превращения нельзя не видеть в изменении всего его строя и характера.
Сроднение народа с народом может привести их языки к полному,
совершенному превращению. Из двух или нескольких языков может
образоваться новый язык, по формам своим и похожий и не похожий на те,
из которых он произошел, и до такой степени новый, что законы, которыми
управлялись те языки, в своих формах могут до некоторой, степени
служить только объяснением его состава, но и в его составе и в строе
господствовать должны уже не они, а другие, и свою формальную
организацию он начинает снова.

[Наблюдая явления превращения языка, нельзя не заметить,
что при всей постепенности и непрерывности превращения языка бывают для
него особенные годины, когда он. выражает сильнее, решительнее свое
естественное стремление превращаться, когда он: более и более
овладевает новым, которое должно вытеснить то; или другое старое, когда
новизна борется со стариной сильнее, упорнее. Такое состояние языка,
состояние переходное, можно в некотором отношении сравнить с состоянием
человека при переходе от детства к возмужалости, от мужества к старости
или с состоянием растения при переходе от семени к стеблю, от цвета к
плоду и т. п. Без сомнения, такое состояние языка не независимо от
состояния народа, который говорит им.]

Таков вообще путь, проходимый языком каждого народа, но не
каждого отдельно от других народов. У многих народов одного
происхождения, у многих племен сродных язык по первоначальному своему
образованию один и тот же. Он развился на много разных языков уже
после, с течением времени, вследствие различных обстоятельств. Это
развитие языка в языки и языков, отделившихся каждого особенно, идет
одним и тем же путем, подлежа одному и тому же закону, но под влиянием
различных обстоятельств выражается различно. Оттенки различия, могут
касаться и состава и строя языка. Язык одного племени может повести
нить развития форм далее и все более умножать их в себе, между тем как
язык другого сродного племени будет принужден ранее начать период
превращений по богатству форм далеко отстать от первого, несмотря на
одинаковость начала. Тем не менее начало того и другого одно и то же:
языка племени нельзя объяснить исторически без знания языка семьи
племен, из которого он произошел. Как племена, так и народы одного
племени остаются одним нераздельным народом до тех пор, пока не
отделяются один от другого, одним народом нераздельным по условиям
народности, по образованности, нераздельным и по языку. Только со
времени отделения от племени своего народ начинает свою отдельную
жизнь, но не с самого начала, а продолжая жизнь, прежде уже бывшую, и
отражает ее в языке, нов языке, уже готовом к этому, уже до некоторой
степени образованном. Народ развивает свою личную народность из
народности своего племени, и язык его, хотя и становящийся постепенно
выражением этой отдельной народности, только продолжает путь, уже
прежде начатый. Путь этот может быть им и не окончен. Этот отдельный
народ может сам разрастись в племя, разделиться на народы, и каждый из
них по-своему должен продолжать путь развития языка. Язык не только до
отделения народа от родственных народов, но и долго после остается
наречием другого языка; потом сам дробится на наречия; каждое из этих
наречий может в свою очередь образоваться в отдельный язык. Таким
образом, история языка каждого отдельного народа есть только часть
истории языка целых племен. В языке каждого отдельного народа остаются
следы его прежних судеб: из его состава и строя можно увидеть, в какой
он поре жизни, какую часть пути прошел он и что у него впереди. Все его
прошедшее, хотя бы и не связанное исключительно с судьбою его народа,
как народа отдельного, есть его прошедшее. Не разумея этого прошедшего,
нельзя уразуметь и того, что за ним последовало.

[Само собой разумеется, впрочем, что исследование
первоначальных судеб языка какого бы то ни было народа должно быть
сдержано в тех границах, в которых не может быть произвола для
воображения, в которых ум исследователя не нуждается в очевидных данных
и может не смешивать видимое с кажущимся. Язык, как сам народ, как
всякое произведение природы, и без условий непосредственного сродства
может представлять родственные черты сходства с другим языком: они
любопытны, они важны для исследователя, но как данные для решения
вопросов не генеалогии языков, а их природы, их естественных свойств,
всем одинаково общих. Безграничность генеалогических наведении в
языкознании может только мешать открытию истины; их сдержанность
уменьшит, конечно, количество выводов, но более всего количество тех
выводов, которые раньше или позже будут признаны неверными и не столько
убеждают, сколько поражают или забавляют. Позволю себе выразиться
яснее. Язык, как и народ, есть естественное произведение, удобно и
правильно сравниваемое со всяким другим естественным произведением.
Основные правила исследования разнообразия естественных произведений
должны быть всюду общи — в языкознании, как, например, и в зоологии или
в ботанике. Все испытатели природы ищут единства в разнообразии и
стараются подводить его под первообразы, но зоологу не приходит в
голову отыскивать решение вопроса, как, например, развились из своего
общего первообраза лев, тигр, ягуар, пантера, леопард, рысь, оцелот,
кошка и какой из этих родов древнее, и какой более, какой менее утратил
свойства общего первообраза; так и ботанику не приходит в голову
добираться до отыскания общего первообраза малины, ежевики, земляники,
глога и до разъяснения судеб, по которым они сделались так отличны. Так
бы, казалось, не должно было добираться и языковеду до первообраза
языков той или другой отрасли, употребляя для этого в помощь их
сравнение, сравнивая языки, сродные только как проявление первообраза,,
но не как порождение его, не как потомство одного предка. Всякий
поймет, как греческий язык развился еще в древности на несколько
наречий и как из него же произошел язык новогреческий, как от одного
общего предка явились наречия романские, германские, славянские, но
добираться тем же путем этимологии до общего предка языка немецкого и
русского, финского и татарского, санскритского и славянского, сколько
бы ни было в них черт сходства, едва ли можно считать делом осторожной
науки. Сделаю еще сравнение: язык, как дар слова, принадлежит роду
человеческому столько же, как всякое искусство или как всякое знание,
как, например, письменность, театр, медицина, ваяние, астрономия, и еще
в своих связях с жизнью обществ, гораздо менее общее разным обществам,
разным племенам, и однако дознано, что, несмотря на повсюдную
распространяемость знаний; каждое из них зачиналось и развивалось много
раз независимо и сходно. Почему бы не было того же в языках? Почему
племена, сродные по всему, а между прочим, и по языку, отличались от
других, менее сродных, а не отличались между собой по языку только
потому, что сродны, а не как потомки языка одного народа? Священное
предание начинает историю рода человеческого разнообразием языков;
ужели отвергнуть его? Или где средства определить счетом это
первоначальное разнообразие? В вопросах, мною представляемых, нет мысли
отвергнуть этимологию, но дать ей безграничную свободу сравнений и
выводов, внушаемых близостью языков и качеств их строя и состава, их
материи и формы, едва ли законно. Нужно положить границу и тут, как
полагается она на всяком пути человеческого ума к отысканию первичных
начал. Нельзя, мне кажется, не уважать стремлений современного
языковедения отыскать и разъяснить родственную близость языков и ее
различные признаки и явления; нельзя не дорожить материалом, ими
собираемым и разбираемым, но позволяю себе остаться при убеждении, что
большая часть их трудов будет со временем пособием для других. целей.
Одна из этих целей — дознаться до оснований, по которым человеческий
разум достигал сходств выражения идей звуками, то одних и тех же, то
сходных, то несходных. Попытки этого рода бывали очень издавна, есть
они и теперь, но направление более занимательное заставляет их забывать
и дает этимологии значение, иногда не совсем ее достойное, и между тем
мешающее положительности исследований исторических о каждом языке в
отдельности.]

Уже вследствие определения данных относительно, так
сказать, предварительного образования языка народа, можно с некоторой
отчетливостью приступить к объяснению дальнейших судеб языка в
зависимости от развития характера народа, его климатического и
политического положения, его образованности и т. п.

Таким образом, сближая с историей каждого отдельного
народа историю его языка, наблюдатель в отношении к этой последней
должен иметь в виду два вопроса.

Один вопрос: что был язык народа в то время, когда народ,
как часть племени, отделился сначала вместе со всем племенем своим от
семьи племен, и потом, когда как отдельный народ отделился от других
народов своего племени?

Другой вопрос: как постепенно изменялся язык в народе,
применяясь к его особенному положению, к его личной народности, к
успехам его образованности, внешней и внутренней, как сохранял и
распространял ее?

Оба вопроса суть только две половины одной и той же задачи.

[При ее решении надобно обратить внимание: 1) на строй и
на состав языка и 2) на его изменения в отношении к его естественной
изменяемости и к обстоятельствам внешним, которые имели влияние на его
изменения в народе и литературе.

В истории языка, как и во всякой истории, должно отличать
явления случайные, одновременные, остающиеся без всяких или по крайней
мере без важных последствий, от явлений, свивающихся как волокна в одну
нить. Следить за первыми часто нет ни нужды, ни даже возможности, но
тем более нужно отличать значение вторых. К числу первых принадлежат
временные прихоти моды, высшего общества, прихоти писателей и т. п.
Безграмотный переводчик употребил то или другое слово или выражение, ту
или другую форму словообразования или словосочетания; по случаю его
перевод остался одним из памятников языка, важных по древности; плоды
его безграмотности — факты ли они истории языка? Часть общества,
которому дела нет до стройности языка, пустила на время в ход несколько
слов и поговорок, обезображивающих язык, и помыкала ими, пока не
наскучило; ужели это факты истории языка? Порывы ложного патриотизма
или космополитизма, побуждавшие того или другого писателя искусственно
поддерживать чистоту языка или искусственно наводнять его чужим добром,
порывы без следствий; стоит ли их считать фактами, замечательными в
истории языка? В общем ходе судеб языка не все то важно, что касалось
языка не всего народа, а той или другой его частички. Нельзя отвергать
важность влияния высших классов общества на писателей, но нельзя быть
опрометчивым и легкомысленным в определении степени его силы и
позволять себе выводы для этого из фактов всякой ценности без разбора.
Во всяком случае судьбы языка в народе и судьбы его в письменности и в
высшем классе общества должно рассматривать как бы отдельные предметы,
взаимно зависящие, независящие различно; судьбы языка в народе зависят
от письменности и высшей образованности в частностях, в мелочах; судьбы
языка литературы и высшего класса зависят от народа в .общем ходе их.
Ограничивать всю историю языка в круге одной из этих. двух ее частей
невозможно или, по крайней мере, не должно. Рассматривая же обе во
взаимном их соотношении, нельзя будет не увидеть, как явление,
постоянно продолжающееся, — борение двух противоположных стремлений
отстать от старины как от пошлости и удержать старину как святыню. Как
явление не перестающее, оно может быть наблюдаемо всегда, теперь, как а
прежде. Чтобы понять его, довольно наблюдений одного момента времени, а
понявши помощью этих наблюдений, не трудно приложить их ко всем
временам. Сообразите требования одного лица относительно чистоты,
правильности и изящества языка — и наблюдение сделано, верная точка для
направления наблюдений всех времен отыскана: один и тот же скажет, что
старинное соединение прошедшего причастия на въ, въши с
временем настоящим или прошедшим вспомогательного глагола (я еще не
уставши, мы были еще не ужинавши) — пошлость; что ненарушение старины в
несклонении слов иностранных или вообще в оставлении их в их
иностранной форме (он не носит пальта; вы не увидите Мария) — пошлость;
что несоблюдение старины в неизменении есть для всех лиц и
чисел — грубость, невежество; что несоблюдение родов в именах
прилагательных множ. (смиренныи вороныи) — невежество, безграмотность.
Из таких примеров состоит весь язык. (Старину гонят, мертвят, а она все
еще живет; ее удерживают мертвую, показывают как живую, а она пред
всеми глазами рассыпается в прах, а люди продолжают уверять себя и
других, что это только так кажется. Кому должен тут верить
беспристрастный наблюдатель? Отгадать не трудно, как не трудно
поверить, что "сильнейшему сила, умершему покой".

А между тем этим борением, постоянными уступками старины
новизне обозначается общий ход изменений языка. Считай прошедшим то,
что удерживается силой, искусственно; считай будущим то, что все более
пробивается в жизни языка, хоть иногда частностями, по мелочам.

Но было бы странно ограничивать взгляд на судьбу языка
кругом наблюдений форм языка и слов, его составляющих, без отношения к
словесности: слог и язык, словесная производительность и язык...

Как применить этот общий взгляд на историю языка к истории
русского языка? Я думаю, об этом говорить не к чему много. Границы
времени — между столетиями IX и XIX; границы пространства — соседи
Русской земли; границы сравнений и объяснений — в однородстве всех
славянских наречий, как наречий одного языка, и во влиянии языков
соседей близких и дальних. Границы наведений — в родственном сходстве
языков индоевропейских, преимущественно европейских. Точка исхода
наблюдений: чем был русский язык, когда он отделился от других наречий
славянских как отдельное наречие? Цель, ход: каким путем достиг он
современного состояния в народе и в книге?

Говорить ли о важности истории русского языка, так
понимаемой? В отношении этнографическом она пособие для объяснения
судеб быта народа. В отношении литературном она указатель хода
литературы...]

Нашей русской науке принадлежит решение этой задачи в отношении к языку русскому.

III

Народ русский есть один из народов племени славянского,
племени, которое вместе с племенами литовским, кельтским, германским,
греко-романским, иранским, индийским принадлежит к одной семье народов,
к отрасли индоевропейской. Хотя издавна разделилась эта отрасль на
много племен и народов, хотя, издавна расселяясь почти по всему
пространству земной суши, ветвями своими сроднялась она узами кровного
родства с народами других отраслей, до сих пор, однако, удержала все
главные черты своего древнего единства. Все языки народов этой отрасли,
отличаясь от всех других, поразительно сходны между собою и по составу
и по строю; все они — только разнообразные видоизменения одного языка.
Первоначальный ход их развития принадлежит всем им сообща. Каждое
племя, отделяясь от других племен, и каждый народ, отделяясь от других
народов соплеменных, только продолжали изменение языка, уже начатое, —
одни скорее, другие медленнее, одни так, другие иначе, но по одному и
тому же направлению. Так и начало русского языка теряется в глубине
веков давнопрошедших, и его собственная, так сказать, личная история,
как языка исключительно русского народа, есть только продолжение
истории языка племени славянского, а эта — продолжение истории языка
всей отрасли индоевропейской.

Итак в истории русского языка прежде всего должен быть
решен вопрос: что был язык русский в то время, когда он только что
отделился — прежде как местная доля языка, общего всем славянам, от
языков других племен индоевропейских, а потом как одно из наречий
славянских, от других наречий своего племени? Что был он тогда по
своему строю и составу, т. е. в какой поре развития был он по своим
формам и что выражал своими словами, как символами понятий и нравов,
быта и обычаев народа?

Сколько филологи, столько же и историки могут оценить
важность этого вопроса. Для изучения событий времен позднейших есть у
историков много различных материалов, есть летописи, записки
современников, памятники юридические, памятники литературы, науки,
искусств, живые предания народа. От первого же времени жизни нашего
народа не сохранилось почти ничего подобного, и первые страницы нашей
истории остаются ненаписанными. Они и останутся белыми до тех пор, пока
не примет в этом участия филология. Она одна может написать их. Пусть
она и не скажет ничего о лицах действующих, пусть обойдется в своем
рассказе и без собственных имен; безо всего этого она будет в состоянии
рассказать многое и обо многом. Она передаст быль первоначальной жизни
народа, его нравов и обычаев, его внутренней связи и связей с другими
народами теми самыми словами, которыми выражал ее сам народ, передаст
тем вернее и подробнее, чем глубже проникнет в смысл языка, в его
соотношении с народной жизнью, и проникнет тем глубже, чем большими
средствами будет пользоваться при сравнении языков и наречий сродных.
Она не может отказаться от восстановления древнейшего первобытного
русского языка во всем его строе и составе, со всеми его формами и
словами, если не со всеми без исключения, то по крайней мере со всеми
главными. Об этом думать могут ученые не как о мечте, не как о забаве,
за которою привольно отдыхать воображению, утомленному мелочными
изысканиями, а как о прямом своем долге. Выполнить его окончательно,
без сомнения, будет не по силам одному человеку, и не один из ученых,
от недостатка силы, соображения и знания всего того, что следует
сообразить, может обмануть и себя и других увлекательной неверностью
своих выводов, но тернистый путь ошибок, вольных и невольных, должен
привести наконец к желанной и уже видной цели, и раньше или позже
филология наша, со всей отчетливой правдивостью науки, покажет, как и
что выражали наши древние предки на языке своем…

Вспомогательные изыскания только что начаты ею, но начаты
так разнообразно и при таком счастливом стечении обстоятельств, что и
теперь можно видеть, к каким главным выводам приведут они.

Позволяя себе остановиться на главных чертах древнего
первобытного русского языка, я ограничиваюсь на этот раз немногими
общими замечаниями о его строе в то время, когда уже он отделился от
других славянских наречий, сделавшись исключительным достоянием
русского народа.

Язык русский этого времени, в отношении к своему строю,
был при исходе развития своих первобытных форм, уже начав период их
превращений. Это выражалось и в правильной системе звуков, и в богатом
разнообразии форм словообразования и словоизменения, и в определенном
различии форм словосочетания. По своему составу он был уже богат как
язык народа оседлого, земледельческого и до некоторой степени
промышленного, народа с развитыми понятиями о быте семейном и общинном,
приготовленного к соединению в одно целое, народа с разнообразными
понятиями о природе и человеке и с верованиями, хотя и закрытыми
пеленой суеверий, но оживленными мыслию о едином боге и бессмертии
духа. Внутреннюю силу языка, а вместе с тем и народа доказывает, между
прочим, то, что другие славяне, жившие вместе с русскими, каковы были,
кроме других, переселенцы польские, роду ляшского, радимичи и вятичи,
поселясь между русскими, хотя и сохраняли некоторое время свою
независимость, но под конец должны были отказаться от нее, а вместе с
тем и от особенностей своего говора и, перенявши от русских их язык, не
передали своего русским: на память от них осталось только несколько
слов, между которыми поместить надобно, может быть, и предлог вы, который в польском и других северо-западных наречиях славянских так же незаменим, как в юго-западных предлог из, одинаково распространенный и в русском.

Вникая в подробности строя древнего русского языка, не
можем не заметить в нем черт, дающих ему право на особенное внимание
филологии.

Между звуками гласными отличались резко широкие и тонкие, чистые или полные и глухие. Защищая мнение, что гласных глухих (ъ и ь)
не было никогда в языке русском, не было как настоящих гласных, а не
знаков, показывающих значение предыдущих согласных, едва ли можно его
подтвердить какими-нибудь основательными доказательствами.
Доказательства же мнения противного представляются не только в
памятниках русских, но и в других . [Они есть и были и в других языках.
Гласные глухие относятся к гласным чистым, как краткие к долгим.]

В памятниках русских даже позднейшего времени, например,
XIII — XIV веков, они стоят часто так правильно на местах своих, что не
может быть никакого сомнения, что употреблявшие их понимали особенность
их значения. В других , например в болгарском, сербском, хорутанском,
словацком, чешском, они придают особенный характер звучности даже и до
сих пор. Нельзя никак, с другой стороны, допустить предположения, что
глухие гласные звуки не .были древней, коренной принадлежностью
звучности языка всех славян, а явились уже вследствие изменения его
строя. Такое предположение опровергается тем, что, присматриваясь к
правильности соответствия гласных глухих с гласными чистыми, в каждом
из наречий славянских, отдельно и во всех вместе, нельзя, не видеть,
что не глухие произошли из чистых, а чистые из глухих и что от этого
один и тот же глухой звук изменялся, сообразно с местными требованиями
звучности, в различные чистые; например, вместо древнего тръгъ стали говорить торг, тарг, терг, вместо срьпъ — сjерп, серп, сарп, вместо длъгъ — долг, доуг, дуг, длуг, вместо влъкъ — волк, воук, вук, вильк, вместо дьнь — дjен, ден, дан, дзjень, джjень и пр.

Не во всех одинаково употребление гласных глухих по
времени уменьшалось: некоторые наречия, например, болгарское и
хорутанское, хотя и выказали до некоторой степени стремление заменять
глухие чистыми, но, с другой стороны, еще более выказали стремление
противоположное — заменять гласные чистые глухими; впрочем, это
пристрастие к гласным глухим нельзя не рассматривать как явление
местное и позднейшее, не доказывающее нимало новости происхождения
глухих звуков.

[Может быть, глухие гласные звуки и не всегда были в языке
славянском глухими, но это, кажется, трудно доказать фактами
славянского языка, а тем менее русского. Сравнивая с сродными языками, ъ уравнивается часто с у и о, а ь с и и е: этим ясно доказывается только то, что ъ и ь сохранили правильно свои места — ъ в слогах твердых, а ь в мягких.]

Что касается до гласных носовых (ѧ и ѫ),
то, хотя их выговор и утратился, вероятно, с самого начала отделения
русского языка от других славянских наречий, но сознание их коренного
значения, отличного от значения тех гласных чистых (у и а),
звуки которых они приняли, оставалось еще долго: и в новом своем виде
они сохранили свою характеристическую особенность превращаться в
согласные м и н (например, дути — дъму, жати — жьну). К числу особенностей древней звучности русского языка нельзя не причислить стремления к перемене коренного е в о в начале слов (одинъ, осетьръ, олень и пр.), к перемене ѣ и а после р и л, при соединении с другой согласной, в два о или два е (берегъ, серебро, молоко, молота, ворогъ, норовъ, голова, золото и пр.).

Как быстро проникло в язык это стремление, решить трудно;
можно, впрочем, думать, что хотя оно и обнаружилось с решительною силой
при начале отделения русского языка от других наречий, однако, не разом
разошлось по всему составу языка и потому-то могло не тронуть некоторых
корней, оставивши их при прежнем, общем славянском их произношении (блѣдьнъ, плѣсти, плѣшь, слѣпъ, слѣдъ, хлѣбъ, хлѣвъ, брѣдъ, брѣсти, грѣхъ, дрѣмати, крѣпъкъ, стрѣла, стрѣмя, трѣпати, трѣбуха, хрѣнъ, класти, платъ, плакати, грань, гладъкъ, красти, страхъ, трава, трата
и пр.). Гласные звуки долгие и короткие не смешивались одни с другими,
оттеняя смысл речи, те и другие отдельно, по-своему, и долгота гласного
звука отличалась от ударения, с которым смешалась впоследствии: это
можно заключать отчасти по тем примерам удвоения гласных, которые
встречаются в памятниках даже позднейшего времени, отчасти по самому
нынешнему выговору простого народа, в котором в некоторых местах
довольно строго наблюдается различие между долготой ударения и долготой
без ударения, всего же более по сравнению славянских наречий в их
прежнем, древнем виде и в нынешнем.²
Звуки согласные, соподчиняясь с гласными, удерживали правильно свою
твердость и столь же правильно смягчались. Древняя, переходная
смягчаемость (г в ж и з, к в ч и ц, х в ш и с, д в ж, т в ч, з в ж, ц в ч, с в ш и т. д.) не была смешиваема со смягчаемостью непосредственною (ръ в рь, лъ в ль, дъ в дь, съ в сь и т. п.); последняя, не заменяя первой, не распространялась вне своих коренных пределов: от этого г, к, х не могли, при соединении с ы, изменять ы в а и пр.³
Многие из условий этой древней правильности теперь уже утрачены, но не
все и не везде, более всего в склонении, и эти остатки вместе с
данными, представляющимися в памятниках письменности русской, и в
других наречиях славянских, достаточно убеждают, что подвижность
согласных звуков была в древнем русском языке столь же сильна, как и в
старославянском, и в большой части случаев одна и та же.

[Можем ли мы проникнуть в древний выговор русский? Можем
при помощи сравнительного изучения народных местных наречий, хотя бы
даже и нашего времени, имея при этом в виду и другие славянские
наречия. Возьмем один пример, один из тех, которые касаются самых
важных черт выговора: отделение слогов твердых и мягких теперь всюду
смешалось. Великорус. е и и требуют постоянного
смягчения, а в малорос. почти постоянно тверды. Так, мр. землeю = вр.
землёю = др. земл~ю; мр. отц" = вр. отца = др. отц"; мр. днэвати или
днёвати = вр. дн~вать = др. дн~вати; мр. дневатъи = вр. дн~ватьи, но ти в соединении с ж, ч изменяется в ч, след. ти — мягкий слог: след. = древ. тьи (поль. ci); вр. кое-где на конце глагольных окончаний тъ, в других краях ть = мр. ть = бр. ць = поль. ць = дрв. ть (будеть, ходять).]

Подчиняясь условиям выражения оттенков понятий, корни
древнего русского языка и сами по себе видоизменялись, и легко
принимали многообразные формы словообразования и словоизменения. Так,
между прочим, в именах существительных и прилагательных, в причастиях и
местоимениях строго соблюдались и закон наращения, и закон
определяемости: слова наращаемые и определенные разнились в образовании
и в изменениях своих от ненаращаемых и неопределенных. С
существительными мужского и женского рода на ы (рѣмы, любы), мужского и среднего на а — » (старослав. ѧ, напр. рамѧ, сѣмѧ, телѧ), среднего на о (напр., тѣло, небо), женского на и (мати, дъчи),
принимавшим наращение в косвенных падежах, были в соответствии
наращаемые прилагательные сравнительной степени мужского рода (св»тѣи, болѥ) и причастия (веды — веда, вел» = старослав. велѧ), принимавшие наращение и в косвенных падежах мужского. рода, и во всех падежах женского и среднего (имен. жен. будучи, вел»чи, ведъши, имен. сред. будуче, вел»че, ведъше) Прилагательные и причастия неопределенные удерживали склонение существительное (чисть, чиста, чисту, чистомь, чистѣ — веды, ведуча, ведучу и пр.), между тем как определенные имели свое особенное (чистый, чистааго, чистууму, чистыимь, чистѣемь, — ведыи, ведучааго и пр.), а местоимения свое отдельное (тъ, того, тому, тѣмь,
томь и пр.). Резко отличались .три рода и три числа и хотя не все три
принимали особенные окончания для каждого из семи падежей склонения, но
три главные падежа даже в двойственном числе были различны. В глаголах
отделялись правильно три вида, три залога, три наклонения, три времени,
три лица, три числа. Наклонение неопределенное не потеряло еще своей
изменяемости и употреблялось в двух особенных формах: прямой и
достигательной (на и и на ъ или ь: нести — нестъ, печи — печь). Время настоящее простое употреблялось и в значении будущего, как и во всех славянских наречиях,⁴ но зато сохранялось два прошедших простых: совершенное и преходящее (на хъ и на ахъ: велѣхъ и вел»ахъ), притом время прошедшее совершенное выражалось двумя отдельными формами (напр. обрѣхъ, рѣхъ, — обрѣтохъ, рекохъ).
Времена сложные были очень разнообразны не только для оттенения понятий
залога страдательного, но также и для действительного и среднего,
особенно для выражения условности и соотношения действий (напр., вид»и ѥсмь, вид»и бѣхъ, видѣлъ ѥсмь, видѣлъ бѣхъ, видѣлъ быхъ, видѣлъ буду, видѣти буду, видѣти хочу, видѣти имамь и пр.) и для безличных форм (напр., бѣ видѣти). Особенными окончаниями отделялись лица: между прочим, 3-е лицо всегда почти удерживало при себе местоименное окончание т (напр., виѥть, виѥта, виють — витъ, виста, виша (ть) — ви»шеть, ви»ста, ви»хуть).⁵

Богатство, разнообразие и определённость словоизменения
отражались в складе речи богатством, разнообразием и определенностью
форм словосочетания. Для каждого из трех главных сочетаний слов —
прямого, вопросительного и относительного — были свои отдельные условия
расположения слов. Многообразию форм словосочетания помогали, между
прочим, времена сложные, формы возвратного глагола вместо страдательных
(напр., слышиться вместо слышимъ ѥсть), дательный самостоятельный причастный (напр., дьню бывъшю, грозѣ будучи), винительный причастный (напр., мьн»шать ѥго умрьша), самостоятельное неопределенное наклонение в смысле повелительном и условном (напр., дати ѥму вместо дай ѥму, дати ѥму не даи и говорити не говори).
Особенную определенность выражениям придавало употребление падежей, из
которых ни один не требовал перед собою предлога непременно, а между
тем каждый мог с ним соединяться; понятие принадлежности выражалось
родительным и дательным (рабъ, господа, кън»зь Кыѥву), орудие — родительным, дательным, творительным (плънъ духа, бысть чуду, кльнеться небомъ), время — винительным, творительным, предложным (зимусь, зимою, зимѣ), место — дательным и предложным (идешь Кыѥву, — бысть Кыѥвѣ) и пр.

Если сравнить древний русский язык, в. отношении к строю,
с другими славянскими наречиями в их древнем виде, то нельзя не
заметить, что он в первобытном своем состоянии ближе всего подходил к
наречию старославянскому и вместе с ним всего более сохранял черты
первообразного общего славянского строя. Он даже превосходил его до
некоторой степени в этом отношении: уступал ему, а вместе с ним
хорутанскому и польскому в отличении гласных носовых, но вернее
сохранял непосредственное смягчение согласных (р, л, с и других), употребление местоименного окончания ть для означения третьего лица в спряжении и т. д.

Почти все выводы о строе древнего языка русского не иначе
возможны, как на основании наблюдений над памятниками Х — XIV веков и
еще более поздними памятниками, в которых язык представляется уже в
большей или меньшей степени уклонившимся от первоначального своего
положения и которые притом отпечатлели на себе (одни менее, другие
более) черты влияния языка старославянского, а чрез него и греческого.
Не должно забывать при этом, что некоторые из них писаны людьми не
русскими, даже не славянами; людьми, которые худо знали по-русски, худо
понимали требования языка славянского, мало заботились о том, как бы
избегать ошибок в своих выражениях. В таких памятниках нельзя
пользоваться одинаково всем для определения особенностей языка даже и
того времени, когда они писаны, не только времени прежнего и еще более
от нас отдаленного. Тем не менее странно было бы отвергать возможность
ими пользоваться, и все выводы из них о древнем русском языке считать
сомнительными. Русских памятников Х — XIV веков, даже не прилагая к ним
более поздних, довольно для того, чтобы правильно судить о языке
русском этого времени, отличать в них элемент старославянский от чисто
русского, не смешивать описок вольных и невольных с тем, что правильно,
и при сличении элементов одного с другим видеть, что, несмотря на их
отличия, было между ними и много общего, гораздо более общего, чем
между языком старославянским и нынешним языком русским. Отделивши из
языка этих памятников все то, что не могло принадлежать языку русскому,
и попалось в них или по влиянию старославянского, или по ошибке, не
трудно будет заметить, что русский язык Х — XIV веков, точно так же,
как и другие славянские наречия этого времени, был в состоянии
переходном. Древнее мешалось в нем с новым; формы древние и новые
употреблялись безразлично, новые формы как выражение того направления,
которое язык должен был принять впоследствии, а древние как голос еще
не умершего прошедшего. Отличать древние формы от новых также не
трудно, если только не опускать из виду общего хода изменения языка,
понимать ход изменений других родственных языков и наречий и, не
отказываясь от сравнений всего, что может и должно быть сравниваема,
помощью методы сравнительной присматриваться в памятниках к тем
отрывочным остаткам древности, которые, как ни кажутся незначительны
каждый в отдельности, сближенные между собой, почти всегда очень важны
для объяснения условий характера древнего языка. Если же только древние
формы языка отличены от новых и поняты общие качества языка, оставшиеся
в нем, несмотря на все изменения, неизменными, то остается их
систематизировать; если весь труд веден с должной осторожностью, то и
общие выводы наблюдателя о древнем языке не могут подлежать сомнению.
Наблюдатель может, без сомнения, наделать в выводах ошибок своей
невнимательностью при разборе фактов, своим незнанием того, что должно
знать, слабостью соображения, но это его личная вина, которую поправят
другие, а не вина методы, им употребленной для решения вопроса. Всего
более может мешать уверенность, при которой позволяют себе оставаться
многие, что язык русский при переходе от древнего своего состояния к
новому изменялся в словах и слоге более, чем в формах, и что в старых
памятниках наших формы языка, отличные от нынешних, чуть ли не все
взяты книжниками из старославянского, а в народе. никогда не были. При
такой уверенности невозможно дойти до уразумения русского языка не
только в его древнейшем первобытном виде, но и в каждом из тех
периодов, которые пережил язык русский после. Сравнительное изучение
славянских наречий, подкрепленное разумением сходства и сродства в
характеристических чертах и в изменениях языков индоевропейских вообще,
одно может победить эту неосновательную уверенность и помочь глядеть на
прошедшие судьбы русского языка не как на призрак воображения. Особенно
поучительны для русского филолога памятники чешские и сербские XIII —
XIV веков, как памятники наречий, до сих пор живущих и уже однако во
многом против прежнего изменившихся; из них ясно видно, что значит
смешение форм древних и новых и постепенное угасание первых. Сравните
формы этих памятников с формами памятников позднейших и увидите, как
наконец многие древние формы совершенно угасли и как вследствие этого
язык получил новый вид, хотя большая часть слов и осталась та же, а в
произведениях переводных, например в книгах св. Писания, остался тот же
и слог. Такое переходное состояние было и в языке русском и, кажется, в
то же время, как и в западных наречиях славянских — в XIII — XIV веках.
Чем более будут изучаемы памятники русские этого времени и прежнего,
тем яснее будет понят язык русский в его древнейшем состоянии.

IV

Другой вопрос истории русского языка: как язык русский
изменялся с тех пор, как народ русский занял свое отдельное место между
народами Европы? Каким путем достиг своего нынешнего положения под
влиянием своебытной деятельности духа русского народа и под влиянием
обстоятельств внешних?

Желая остановиться на некоторых подробностях этого
вопроса, позволяю себе предварительно сказать несколько слов об
изменении границ русского языка и о необходимости рассматривать в
истории русского языка отдельно язык народа и язык книжный.

Границы русского языка изменялись постепенно. Не те они
были в древности, что ныне. С одной стороны, они раздвигались все далее
на востоке; с другой — отодвинулись от запада к востоку.

Граница пространства, которое занимали славяне русские
издревле, сколько можно судить по соображению отрывочных данных, на
севере шла по украине бассейна северных Чудских озер, так что в ней
были берега Пейпуса и Волхова, озера Ладожского; на востоке по Тверце
она спускалась к Волге, а по Москве-реке — к Оке, потом от истоков Дона
вниз по Дону к Сосне, мимо вершин Оскола к. Донцу и по Орели к Днепру и
степям; на юге, касаясь этих диких полей, тянулась она к устью Буга, а
за Бугом по Черноморскому побережью к устью Дуная; на западе от Дуная
поднималась она по Серету к Бескидам, перегибалась по южным скатам
хребта их к верховьям вод Тиссы и по северным скатам к верхнему
Дунайцу, далее через восточные верховья водоската Вислы к среднему
Немню и через Вилью и Двину к озерам. Тут на северо-западе славяне
русские соседили с народом литовским и с поморскими колониями корсаров
балтийских; на севере и северо-востоке — с Чудью; на востоке и
юго-востоке — с народами турецко-татарской крови; на юге — отчасти с
ними же, отчасти с поселениями греков и румунов; на западе примыкали к
соплеменникам своим, славянам западным. Нельзя сказать, чтобы в этих
границах все народонаселение было исключительно русское: колонии
чужеродцев не только у границ, но кое-где и в середине земель были,
может быть, и довольно значительны; равным образом были и колонии
западных славян, подобные поселениям радимичей и вятичей, происходивших
из ляшского рода.

Тем не менее главная масса была русская, которой части
отличались более местными нравами, обычаями, степенью образованности,
чем строем и составом языка. С другой стороны, нельзя сказать, чтобы
только в этих границах и был заключен весь народ русский; его колонии
издревле выходили из этих границ и на востоке и на западе. К таким
колониям русским на востоке должно, кажется, причислить славянское
народонаселение Болгарского Поволжья и Черноморья Тмутараканского. На
западе колонии русские были и в землях литовских и в польских, и между
словаками в горах Карпатских, и в Венгрии, Трансильвании, Валахии, и в
Болгарии, Фракии, Македонии, Албании, Элладе. Впрочем на западе не
только не удержались эти колонии, но и пограничные части народа
русского, смешиваясь с народонаселением нерусским, отодвигали (в
продолжение периода уделов) народную границу русскую на восток и на
север. Сильно было и влияние литовцев, венгров, поляков, румунов, и
влияние степных ордынцев. Уже после периода уделов и еще более с XVI —
XVII веков границы языка русского на западе, преимущественно на
юго-западе, стали опять раздвигаться и, наконец, дошли до берегов
Черного моря и Дуная. На северо-востоке и юго-востоке, хотя некоторые
колонии и были в древнее время задавлены наплывом чужеродцев, но зато
позже новые колонии промышленников русских все более увеличивались, все
более стесняли жилья прежних обитателей, распространяли между ними
знание русского языка взамен их природного, достигли морей Белого и
Каспийского и хребта Урала, и потом перешли в Азию. История довольно
подробно написала на своих страницах это и дальнейшее распространение
русского языка вместе с ходом развития политического могущества России.
И кому не известно, как то, что делалось прежде бессознательно торговым
духом купцов новгородских и воинским духом ватаг казацких, получило
новый характер, силу и прочность с тех пор, как расселением русских и
распространением русского языка на востоке стало управлять
правительство русское, употребляя русский язык как орудие просвещения и
образованности. Нельзя при этом не заметить, что, несмотря на
разнородные сближения русского языка с иноплеменными, в очень немногих
пограничных краях образовались те смешанные говоры, в которых оба языка
смешивающиеся одинаково тратят самостоятельность своего строя.
Несравненно более примеров тому, что и русские переселенцы при
сближении с инородцами, и инородцы, сближавшиеся с русскими, только
обогащали свой природный язык словами для выражения понятий и
предметов, прежде для них чуждых, и что за этим следовало почти
постоянно то, что инородцы принимали русский язык, только применяя его
к своему выговору.

Как бы то ни было, история русского языка, следя за
географическим изменением его пространства, при обозрении его
изменений, не может не отделять языка собственно народного от языка
книг и людей, образуемых книгами.

История многих народов Запада и Востока представляет
разительные примеры силы обстоятельств, заставлявших веру, закон, науку
и искусство чуждаться общенародности выражения своих: положений,
узаконять для себя язык, совершенно непонятный народу, и книгу,
существующую для жизни, оставаться хоть и подле, но вне народной жизни.
Так было на востоке браминском, буддийском, магометанском; так было и
на латинском западе, где следы этого остаются еще и до сих пор. У нас
было не так. Русский народ, сколько ни испытывал волнений в быте
политическом, всегда, однако, твердо удерживал свою самобытность,
никогда не поддавался насильственному господству других народов,
никогда не подчинял игу других языков, никогда не был принужден
признавать языка, чужого своему смыслу, орудием веры, закола и
литературы. В христианстве православном, прежде чем русский народ
сделался его причастником, уже поднят был вопрос о выражении его вечно
живых истин живых народным словом. Вероятно, не слишком долго спустя
после готфов и славяне стали пытаться передавать на своем языке места
из книг св. Писания и молитвы. Славяне юго-западные могли начать эти
попытки в VI — VII веках, славяне северо-западные восточные — в IX. О
русском переводчике евангелия и псалтыря сохранилось предание, как о
современнике первоучителей славянских, братьев Константина и Мефодия,
совершившем свой подвиг прежде, чем начали свой подвиг для славян эти
святые братья; чешские глоссы к латинскому тексту евангелия Иоанна
также современны Константину и Мефодию. Подобные попытки славян
переводить слово веры на свой язык не могли не содействовать водворению
мысли о народности богослужения, так удачно защищенной
братьями-первоучителями перед своими латинскими противниками, и когда
русский народ обратился к христианству, он нашел уже все книги,
необходимые для богослужения и для поучения в вере, на наречии,
отличавшемся от его народного наречия очень немногим. Книги эти
послужили основанием письменности русской: она пошла по пути,
указанному ими, удерживая постоянно в близком сродстве язык свой с
языком народа.

Несмотря, впрочем, на то, что многое, по-видимому,
содействовало постоянной близости книг и народа, в языке русском
постепенно отделились один от другого, как два наречия, язык книжный и
язык простонародный. Главная причина этого отделения заключалась в
необходимой неподвижности языка, освященного церковью; каким бы
изменениям ни должен был подвергнуться язык народа, язык книг
богослужебных должен был оставаться тем же самым, чем был сначала; сам
народ, чем более креп в вере и благочестии, тем более почитал этот язык
и, сохраняя его особенности, сколько мог понимать их, нарушал их в
пользу своего народного только бессознательно. Скорее могли быть
допущены в этот священный язык заимствования из чужих языков, не
нарушавшие важности его, чем заимствования из языка обыденного, более
богатого жизнью, но зато и более связанного с мелочами жизни. Наука,
оставаясь под покровом веры, также должна была держаться языка
принятого верой, и по мере как нуждалась в выражении своих положении,
развивала этот язык, не заботясь о том, что тем удаляла его все более
от языка народного. А между тем вследствие связей с западом влияние
иноземное на вкус и понятия высших классов вообще и особенно людей, в
руках которых была письменность, возрастало все более и все сильнее
отражалось на языке книг и образованного общества; язык этот умножал
свой состав массами слов, более чуждыми для народа по звукам и
значению, чем самые понятия, которые выражаемы были ими, а вслед за
словами принимал в себя и обороты и формы общего склада речи, столько
же чуждые обычаю народному. С другой стороны, язык народный сам
подчинялся обстоятельствам, удалявшим его от прежней близости с языком
книг. Подчиненный внутреннему закону изменяемости, он шел все далее по
пути изменений в своем составе и строе. Влияние тех. народов, с
которыми вступал он в связи в разных краях своего пространства,
отражалось на нем так же сильно и разнообразно, как влияние
чуженародной образованности на языке книжном. Причины внутренние и
внешние дробили язык народа на местные говоры и наречия. Так с течением
времени должны были язык книг и язык народа отделиться один от другого
довольно резкими особенностями; и только вследствие иных благоприятных
причин могли они опять сблизиться хотя до некоторой степени в одно
целое. Таким образом история русского языка представляется связью
нескольких историй отдельных, и две главные из них — история языка
простонародного и история языка книжного, литературного. На ту и на
другую филолог должен обращать внимание отдельно, и так как жизнь языка
в книге возможна только потому, что есть или была жизнь языка в народе,
то историю народного языка он должен изучить прежде и даже более, чем
историю книжного.

V

Доказывая, что народный язык русский теперь уже далеко не
тот, что, был в древности, довольно обратить внимание на его местные
оттенки, на наречия и говоры, в которых его строй и состав
представляются в таком многообразном развитии, какое, конечно, никто не
станет предполагать возможным для языка древнего, точно так же, как
никто не станет защищать, что и наречия славянские и все сродные языки
Европы всегда различались одни от других настолько, насколько
различаются теперь. Давни, но не исконны черты, отделяющие одно от
другого наречия северное и южное — великорусское и малорусское; не
столь уже давни черты, разрознившие на севере наречия восточное —
собственно великорусское и западное — белорусское, а на юге наречие
восточное — собственно малорусское и западное — русинское, карпатское;
еще новее черты отличия говоров местных, на которые развилось каждое из
наречий русских. Конечно, все эти наречия и говоры остаются до сих пор
только оттенками одного и того же наречия и нимало не нарушают своим
несходством единства русского языка и народа. Их несходство вовсе не
так велико, как может показаться тому, кто не обращал внимания на
разнообразие местных говоров в других языках и наречиях, например в
языке итальянском, французском, английском, немецком, в наречии
хорутанском, словацком, сербо-лужицком, польском. Очевидно, что хотя
местные обстоятельства и имели свое влияние на русский язык, но
сравнительно вовсе не столь резкое и сильное, как в других языках. Все
это правда; тем не менее правда и то, что местные обстоятельства
действовали и на изменения русского языка, что не каждое из его местных
наречий и говоров одинаково сохранило то, что в нем было прежде, что
всякое наречие к тому, что было прежде, прибавило свое новое, что
только в нем одном и есть. У каждого наречия была своя собственная
судьба, более или менее отличная от судьбы других. Каждое наречие
отличалось от других не только особенными словами и выражениями, но и
формами образования, изменения и сочетания слов, более всего, впрочем,
выговором, и каждый говор от других близких почти исключительно одним
выговором.

Наречие великорусское отделилось от малорусского более
всего необходимой смягчаемостью согласных при их слиянии с гласными
тонкими и неудержанием коренного выговора гласных, не определяемых
ударением. Вследствие необходимости смягчать согласные перед гласными
тонкими буквы г, к, х потеряли свое природное свойство оставаться постоянно твердыми: ы после них стало невозможно. Вследствие неудержания коренного выговора гласных, на которых нет силы ударения, е без ударения выговаривается то как а, то как и, в обоих случаях удерживая перед собою согласную мягкую, о без ударения выговаривается во многих местах как а, а в некоторых случаях даже как у.
К этому прибавить еще должно, что смягчаемость согласных, переходная
при изменении слов, во многих случаях и во многих местах пропала там,
где бы ее можно было ожидать (рѣкѣ вместо рѣцѣ, роги вместо рози, бѣгить вместо бѣжить
и т. п.). Вместе с тем она появилась там, где прежде выговор народный
мог обойтись и без нее: хотя и не на всем пространстве наречия, однако
во многих местах вместо дь и ть стали выговаривать дзь и ць (говориць вместо говорить, радзѣць вместо радѣть
и т. п.). Это «цвяканье», как обыкновенно говорится в народе, считают
исключительно особенностью говора белорусского, и столь важной, что по
одной ей дали говору белорусскому название особенного наречия,
вследствие чего и делят народный русский язык на три главных наречия, а
не на два. Но «цвяканье» можно слышать не в одних западных краях
великорусского наречия: на востоке, по Оке и далее к Волге оно также в
обычае и, придавая собой звучности речи какую-то резкость, отмечается
народом, к нему непривычным, как что-то отвратительное или по крайней
мере смешное. К этой особенности говора белорусского прибавляют в
дополнение несколько других, как, например, перемешивание у и в, выговор г как ѣ
и т. п., но все это можно слышать в разных местных говорах
великорусских. Вообще до сих пор не отмечено в белорусском говоре ни
одной, такой. черты, которая бы не повторилась хотя где-нибудь в
Великой Руси. Вот почему, кажется, гораздо правильнее белорусский говор
считать местным говором великорусского наречия, а не отдельным
наречием. В белорусском есть, конечно, много особенных слов, непонятных
каждому великорусу, но и всякий другой говор богат ими.

Наречие малорусское отделилось от великорусского
преимущественно сжатостью выговора согласных твердых и переходом разных
гласных широких из коренного звука в другой. Вследствие сжатости
выговора согласных твердых некоторые из них утратили свой полный звук;
так, между прочим, л твердый или переходит в у полугласное (говориу, поуный) или выговаривается как западное l. От сжатости же согласных произошла и утрата ы, которое смешалось с и (мило и мыло, лисъ и лысъ
выговариваются одинаково). Что касается до перехода гласных широких из
коренного звука в другой, то в этом отношении более всего замечательна
буква о: на востоке она переходит в и, смягчающее предыдущую согласную, не только коренную, но и призвучную, а на западе чаще в у, кое-где не смягчающее и большей частью смягчающее согласную (вместо богъ говорят биг, буг, (буиг) бjуг, вместо отъ — вид, вуд, вjуд, вместо овца — вивця, вувця, вjувця и т. п.). Переход о в и
повторился еще только в одном наречии славянском, в наречии, уже
исчезнувшем, славян эльбских, люнебургских. В числе важных особенностей
малороссийского наречия ставят и выговор ѣ как и,
но это повторяется и в говорах великорусских. Гораздо важнее то, что
малорусы сохранили несравненно более, чем великороссы, переходную
смягчаемость согласных (бережи — береги, на рици — на рѣкѣ, на порази — на порогѣ и т. п.), не переменили ы и и на о и е в тех случаях, где этим отличили от старославянского свой выговор великороссы (крыта — крыю, крый, а не крою, крой, мыти — мыю, мый, а не мою, мой, лити, — лiй, а не лей, вита — вiй, а не вей, хромый, а не хромой, кый, а не кой, сий, а не сей). Очень важно сохранение некоторых форм изменения слов, например особенного окончания звательного падежа (сестронько, козаче, братику), будущего сложного с помощью глагола иму — имешь (напр., знат — иму, знат — имешъ, знат — иметь
— буду знать и т. п.). Местные, говоры малорусские также разнообразны,
как и великорусские, и более других замечательны своими особенностями
говоры западные — в Черниговской губернии, в Галиции и Венгрии,
преимущественно говоры горцев бескидских. Там, где сблизилось
малорусское наречие с говором белорусским, образовались особенные,
смешанные говоры; это явление повторилось отчасти и в других границах
великорусского наречия, например в губернии Воронежской. То же самое
нельзя не заметить и на западных границах наречия малорусского в
Венгрии; там сближение малорусов со словаками породило несколько
говоров словацко-русских и русско-словацких.

Довольно обратить внимание на местные видоизменения
русского языка, чтобы указать, что народный русский язык теперь уже
далеко не тот, что был в древности, довольно, если бы даже и не было
возможности узнать ни одного факта касательно древнего русского языка.
Но одним изучением нынешнего разнообразия местных наречий и говоров не
может ограничиться филолог, если у него в виду объяснить исторически
ход изменений русского языка в народе. Вместе с постепенным развитием
языка на местные наречия шло и его общее постепенное удаление от
первоначального его вида на всем его пространстве. Идя путем
превращений, он всюду терял, хотя и не всюду в одно и то же время, свои
древние формы и слова, и вместо ветшающих принимал новые, хотя и не
всюду совершенно одни и те же, но всюду сходные, и в этом ходе
превращений зависел не от местных причин, под влиянием которых отчасти
образовывались наречия, а от общих законов изменяемости языков. На
каждом из наречий отпечатлелся общий ход изменений языка, но только
отчасти и так что многое, что было в языке прежде, не сохранилось ни в
одном из них.

В изменениях своих русский язык шел тем самым путем,
которым шли и все остальные славянские наречия. Почти все, что было в
нем прежде, было и в них; многое, что по времени терял и вновь
приобретал он, теряли и вновь приобретали также и они. Все наречия
славянские, чем более изменялись, тем более удалялись одни от других; и
взаимное удаление их во многом зависело от разновременности и
разнохарактерности их удаления от первоначального вида под влиянием
причин местных; тем не менее ход изменений в его главных чертах и
условиях был один и тот же и только применялся к обстоятельствам
местным.

Так изменения звучности языка представляют следующие факты.

Изменилась постепенно вся система звуков гласных; одни из них — именно носовые ѫ и ѧ, глухие ъ, и ь, широкое ы
— постепенно выходили из употребления, прежде ограничивали круг своего
значения, потом и совершенно пропадали; другие звуки — именно
двугласные и средние — являлись вновь, все более умножаясь числом и
расширяя круг значения. Удаление гласных звуков от первоначального
своего значения выразилось переходом их одних в другие, превращением в
согласные, выпущением из слов и приставкою к словам, где их требует не
смысл, а понятие народа о гармонии или нужда облегчить выговор слова.
Кроме всего этого, звуки гласные долгие тратили свой характер,
смешивались с ударенными; ударения тоже теряли свое прежнее значение,
подчиняясь условиям внешним, не зависимым от значения слова. Вот
несколько частных замечаний об этих изменениях в системе звуков гласных.

Гласные звуки долгие и короткие, с ударением и без ударения
слышны во всех славянских наречиях, но вовсе не с одинаковым значением.
В наречиях юго-западных, равно и в чешском и словацком долгота
отличается от ударения, и гласные долгие выговариваются вдвое длиннее
против гласных коротких; в одном слове может быть на одной из гласных
долгота, а на другой ударение; в некоторых словах слышны только долгие
звуки, в других только короткие; в некоторых долгота соединена с
ударением на одном слоге, и всюду, где употребляется, употребляется как
необходимость. В наречиях польском, лужицком, полабском долгота уже не
необходимость, а только украшение, совершенно произвольное, так
сказать, риторическое, принадлежащее почти исключительно слогам,
обозначенным ударением, и зависящее в употреблении от воли говорящего,
а не от требований звучности языка. Равным образом и ударение не во
всех наречиях одинаково сохранило давний свой характер. С корней их
стали переносить в словах на слоги прибавочные; наконец, подчинив их
внешним условиям образования слов, оставили их неподвижно на
определенном месте во всех словах одинаково, вовсе без отношения к
составным частям и формам образования слов. Так в наречиях юго-западных
большая часть слов удерживают ударение на предпоследнем или на первом
слоге; в наречии польском ударение на предпоследнем слоге сделалось
необходимостью; в наречии лужицком слова двусложные и трехсложные
удерживают ударение на первом слоге, а слова, состоящие более чем из
трех слогов на третьем от конца; в чешском одним кажется необходимостью
обозначать ударением первый слог слова, другим — произносить слова
вовсе без ударения. В русском для ударения нет определенного места, и
дознаться до правил употребления ударения очень трудно: слоги и первые,
и последние, и средние, коренные и придаточные, и те, на которых была и
на которых не была в древности долгота, одинаково могут быть
обозначаемы ударением. По-видимому, много произвола должно было
замешаться в употребление ударений; тем не менее на всем пространстве
русского языка большая часть слов произносятся в отношении к ударению
одинаково. Равно и долгота слогов во всем русском народе одинаково
сделалась принадлежностью риторики народной, не зависимой от строя
языка.

Звуки носовые уцелели теперь только в польском, и то уже
не во всех тех случаях, где бы можно было их ожидать; полный, ясный
выговор их стал зависеть от их положения в слове; и число слов, в
которых они .перестают быть слышны, все более увеличивается: так в
конце слов (są, idą, ręką, mię, mrę) и перед окончательным l (wziął,
dął) они выговариваются глухо, в иных краях без всякого оттенка
носового продолжения; так, некоторые производные слова от корней с
носовым звуком остаются без него (gusłą, nudzić, piekrzyć, sobota,
trud). Еще в большей степени нарушено было правильное употребление
носовых звуков в наречии балтийских славян. В других наречиях остались
они только в некоторых словах: так в хорутанском в Каринтии, в
болгарском в Македонии, и т. д. В большей части наречий место носовых
заняли чистые или глухой ъ: в сербском у и е, в хорутанском о и е, в чешском у, а, е, и, в болгарском а, ъ, у, е. В русском носовых звуков не было, кажется, уже при самом начале его отделения от наречий западных; широкий носовой звук ѫ заменен в нем посредством у (судъ, рука, беру, воду, водою, т. е. водоjу), а тонкий ѧ посредством а, смягчающего предыдущую согласную (мясо = мjасо, имя = имjа, летятъ = летjатъ).

[Иногда посредством и и е: землѧ = земле = земли, своѣ> = своѥи = своее = своей.

Смешение ѫ и ѧ (у и а) произвело формы вроде следующих: держутъ = держать, садютъ = садить, стoютъ = стoять. Письменный язык силится удержать а (я), а общий выговор все более настаивает на перемене а (я) в у (ю).]

Звуки глухие хотя еще и сохраняются, слившись в один (ъ), в сербском, чешском, словацком, но только в тех словах, где их выговору помогают р и л, и то не везде с одинаковой силой. В хорутанском и болгарском глухой гласный ъ
слышен несравненно чаще, но не везде там, где бы его можно было
ожидать, а на месте других гласных звуков; болгарское наречие заменяет
им носовые звуки; хорутанское — все гласные без исключения, доводя это
пристрастие к глухому звуку в некоторых краях до такой крайности, что в
иных выражениях нет вовсе никаких гласных, кроме глухого ъ.
(Вот для примера поговорка: Къ съм върв въ върт въргъ, съм съ търдъ
търн въ пърст вдърл; пишут ее, впрочем, иначе: Ko sim vèrv v’vèrt
vèrgel, sim si tèrdi tèrn v’pèrst vdèrl; нигде и никогда так не
выговаривая, как пишется.) Во всех других наречиях его нет: в
хорватском место его заняли е, у, в лужицком о, е, в полабском о, е, а, в польском о, е, а, у, и. И в чешском везде, где нет подле ъ ни р, ни л, он выговаривается как е или у, в словацком как о, е, у, а, в сербском как а. Равно и в болгарском место ъ заступает нередко о, е, а, а в хорутанском о, е.
Во всех наречиях, кроме этого, есть обычай совершенно опускать глухой
гласный звук, ничем его не заменяя: более других замечательное этом
отношении наречие польское, в котором это опущение возможно и там, где
бы, казалось, ему должно было помешать стечение согласных (brwi, grzmi,
drwa, trwoga). В русском глухие гласные звуки оставались долго: их
употребляли довольно правильно еще и в XIV веке, хотя, впрочем, и в
памятниках XIII века есть уже ясные следы уклонения от них выговора
народного. Впоследствии времени они совершенно пропали, будучи или
заменены чистыми гласными о и е, или же совершенно выпавши из выговора (листокъ — листка, палка — палокъ, левъ — льва, тьма — темъ). Буква ъ и ь
удерживает правописание, но дало им совершенно другой характер,
характер не звуков, отдельно выговариваемых, а знаков, показывающих,
как должна быть произнесена предыдущая согласная — твердо или мягко.
Выговаривание глухого звука ъ в некоторых словах (гмъ, бръ, чълаекъ вместо человѣкъ, сравн. древнее старославянское ч’ловѣкъ, гътъ вместо говорить),
без сомнения, замечательно, как остаток старины, но таких слов очень
немного. Нельзя также упускать из виду, что в некоторых местных говорах
русских, так как и в наречии хорутанском, обнаруживается стремление
заменять глухим звуком ъ все гласные широкие и звуком ь
гласные тонкие, если на них нет ударения; впрочем, это стремление не
получило еще, кажется, нигде характера постоянного обычая, так что один
и тот же человек в том же слове произнесет и звук глухой и гласный
чистый.

Широкое ы остается на западе в общенародном
выговоре только в наречии польском и отчасти лужицком. В других
западнославянских краях его можно слышать только в немногих местных
говорах, более всего в долинах между гор, где народ упрямее удерживает
свой старинный быт, а вместе с тем и старинный язык и выговор. Чехи
правильно отличали ы от и в XV и даже в XVI веке; теперь
же хотя и удерживают его в правописании, но этому должны учиться так
же, как мы правильному употреблению буквы ѣ. Долгое ы они выговаривают как еи (беити, меилити вместо быти, мылити), но этим, однако, не отличалось у них ы от и, которое тоже обращается, в двугласное еи [напр., зеима — зима]. Сербы правильно употребляли ы, не смешивая с и
в XIII и XIV веках; и теперь еще они стыдятся выбросить его из азбуки,
но уже вовсе не понимают его значения, и пишут, где случится, очень
часто невпопад. Русские равным образом уже не все сохранили ы;
его удержали великорусы и отчасти западные малорусы в горах Карпатских,
но белорусы тратят все более, а восточные малорусы утратили совершенно,
выговаривая безразлично ы и и, не смягчающее предыдущей согласной, как замечено было прежде. Впрочем и великорусы, сохранив звук ы
в выговоре, не удержали его везде, где было оно в древности; очень
издавна, по крайней мере с XIII — XIV века, место его заступило о в прилагательных муж. р. имен. пад. (великой вместо великый), в настоящем и повелительном глаголов на ы-ти (кры-ти — крою, крои).

Появление двугласных довольно давне; следы их есть
в чешских памятниках XIII — XIV веков и в хорутанских памятниках XV
века. Теперь двугласные слышны уже во многих наречиях: в чешском есть оу, еи, в словацком оу, уо, ои, в лужицком ие, в хорутанском оу, оа, уо, уе, еи, в сербском иjе.
Везде они занимают место гласных чистых и носовых долгих. В
великорусском, двугласные вообще необычны (кроме таких случаев, как ае в слове чълаекъ), но в малорусском на западе они уже стали необходимостью: уи, уа заменяют место долгого о (вместо конь говорят куинь, куань).

Гласные средние, в лествице звуков занимающие
середины между гласными чистыми, сделалась также необходимостью
некоторых местных говоров в разных наречиях. Между ними более других
заметны по употреблению: в, занимающее середину между а и о, слышно в хорутанском; ф, среднее между о и у — в хорутанском, лужицком, словацком, и польском; д, среднее между а и е — в хорватском, хорутанском; ц, среднее между о и е — там же; я, среднее между у и и — в хорутанском, словацком; к, среднее между е и и — в польском и пр. Употребление этих средних звуков уже проникло и в говоры русские: в великорусском на юге слышны в и д, на севере ф, в малорусском д, к и др.

Из других гласных звуков ранее прочих подверглась удалению от первоначального звука буква ѣ. Переход ѣ в а и в и заметен в древнейших памятниках славянских, и теперь повторяется во многих наречиях: в и более всего в сербском у римско-католиков и в чешском всегда, когда оно должно выговариваться протяженно (бида, вира); в а более всего в польском (biada, wiara). Кроме того, в сербском оно выговаривается как uje (сриjеда, миjесто), в хорутанском как еи (среида, меисто). Заменение ѣ посредством и обычно и в русском во всех краях (дитя = дѣтя, дира = дѣра); на северо-западе в великорусском и в малорусском оно сделалось необходимой принадлежностью выговора. Заменение ѣ посредством а не так часто, однако встречается не только теперь в говоре народа великорусского, но и в древних памятниках.

Звук а перешел теперь в чешском в е во всех случаях, когда соединен в один слог с предыдущей согласной мягкой (душе, праце вместо душа, праца), а иногда даже и без этого условия (напр., тейни вместо тайный, ней вместо най и т. п.). То же повторилось и в западном малорусском (конjе, рjеб вместо коня, рябъ).

Звук е довольно часто заменяется в лужицком посредством а (вjацор вместо вечеръ, jаден вместо ѥдинъ), в лужицком и чешском посредством долгого и (хвалениў вместо хваленjе), в польском, посредством о (wiodę, biorę, вместо ведѫ, берѫ). Все эти три формы удаления е от коренного звука повторились и в русском. Место е заступает а или и с предыдущей согласной мягкой не только в великорусском восточном и западном (белорусском), если на нем нет ударения (вjалиўк, лjагкоў, нjасу вместо великъ, легко, несу; хочиш, будиш, минjа вместо хочешь, будешь, меня), но отчасти и в малорусском (шчаўстjа, здоровлjа вместо счастье, здоровье; вечир, симь вместо вечеръ, семь). Место е в великорусском, хотя и не во всех говорах, заступает о почти всегда, когда на нем должно опираться ударение слова (лjон, идjот, вечор, самъ-сjом вместо ленъ = льнъ, идеть, вечеръ, самъ-семь), а в малорусском иногда и без этого условия (jого, jому, чого, чому вместо ѥго, ѥму, чего, чему).

Есть случаи перехода и в е в болгарском (прерода, стотена, вместо природа, стотина), в еj в чешском зеjма, сеjта вместо зима, сито). Несравненно последовательнее, как важная особенность наречия великорусского, представляется переход и в е
в наречии великорусском, будучи необходим в именительном падеже
существительных и прилагательных мужского рода, и в повелительном
глаголов, если вслед за и будет й (соловей, сей, чей, нижней вместо соловiй, сiй, чiй, нижнiй — вей, вейте вместо вiй, вiйте, как удержалось в наречии малорусском).

[В великорусском остаток и вместо е виден в глаголе гнить: повел. гнiйте, а не гнейте, как пейте, лейте, вейте.]

В некоторых случаях и совершенно пропало: в
существительных женского и среднего рода, в неопределенном наклонении,
во 2-м лице настоящего времени (напр., мать, дочь вместо мати, дочи, веселье вместо веселиѥ, быть вместо быти, ходишь вместо ходиши), хотя и не до такой степени, как кажется; народ не только в Малороссии, но и в очень многих краях Великороссии удерживает и в неопределенном наклонении (быти, ходити), равно и в слове мати и т. п.

Звук у перешел в чешском после всякой согласной мягкой в и (jитро, либ, чити вместо jутро, лjуб, чjути), в хорутанском на северо-востоке в я (= французское и, напр. крyг, глyп вместо кругъ, глупъ). Всякое долгое у превратилось в чешском в двугласное оу (лоуч, оудоли вместо лучъ, удолjе). Перед согласными во многих наречиях у стало выговариваться как в (вже вместо уже). В русском повторяется то же (завтра вместо заутра, вже вместо уже и т. п.).

Звук о переходит в а в хорутанском (аче, панижьн вместо отьче, понижьнъ). В чешском, польском, лужицком всякое долгое о перешло в у (кура, двур, буг вместо кора, дворъ, богъ); то же заметно и в хорутанском нижнекраинском (нуч, сирута вместо ночь, сирота), в болгарском (голему чуду вместо големо чудо). В полабском вместо долгого о употреблялось и (нисъ, сливи вместо носъ, слово). В хорутанском долгое о перешло кое-где в уо, так же как и в словацком (буог, двуор, куора) или в оа (боаг, двоар, коара), а в польском кашубском в уе (буег, нуеч). Почти все эти формы заменения коренного о другими звуками повторились и в русском языке. Так, в южном великорусском и в белорусском о без ударения перешло в а (гaлaва, хaрaшо); в малорусском западном, за Карпатами, о долгое перешло в у [буг, рудный вместо богъ, родный; сравнить великорусское (черемуха вместо черемоха = черемха), муравей вместо моровей]; в малорусском восточном и в некоторых краях западного о долгое перешло в и, смягчающее предыдущую согласную (биг, пид, рад, кинь вместо богъ, подъ, родъ, конь), а в некоторых местах в уи и в уа (буиг = буаг, куинь = куань).

В системе звуков согласных происходили подобные
превращения: одни из гласных пропадали, другие вновь появлялись,
пропадали более согласные простые, появлялись вновь согласные сложные и
средние; терялось равновесие между согласными твердыми и мягкими; в
употреблении согласных мягких смешивались взаимно две различные формы
смягчения — смягчение непосредственное (дъ в дь) и посредственное (дъ в ждь = ж = з); некоторые из согласных (в, н, л, j, г)
стали употребляться как эвфонические придыхания к гласным все чаще. Вот
несколько подробностей об этих изменениях в системе согласных.

Согласных простых г (g), г’ (h), к, х, ж, ш, з, с, д, т, р, л, н, м, б, п, в, ф — ни одно из наречий славянских не удержало всех сполна, так как это должно было быть прежде. Звук ф хотя и слышится во многих наречиях, но ни в одном его нет в коренных словах; вместо него видим в, б, п (сравните: ferveo — вру, faba — бобъ, fodio — боду, ferio — перу, flamme — пламя, faust — песть и пр.). Случайное удержание ф в очень немногих корнях (напр., польское ufać) есть исключение. Звук ф слышится только как отзвук звука в там, где в не может быть произнесено (напр., всякъ поневоле выговаривается как фсяк, ровъ как роф, лавка как лафка). Ни в одном наречии не удержалось правильного различения г (g) и г’ (h); напротив того, в одних наречиях, как в польском, нижнем лужицком, во всех юго-западных, господствует г (g), а в других, как в чешском, словацком, верхнем лужицком, г’
(h). Во многих наречиях славянских совершенно пропал чистый твердый
звук лъ и чистый мягкий ль. В русском слышится г и г’, но в немногих
говорах одно при другом, а большей частью преобладает одно из двух: в
большей части говоров великорусских г, в малорусском наречии г’.
Историю этой пары звуков в русском языке проследить очень трудно,
потому что азбука никогда не отличала их. Что касается западных
славянских наречий, то более других замечательные факты представляются
в наречиях верхнем лужицком и чешском: в первом господствует теперь г’, между тем в собственных именах местностей соседние немцы издавна писали и теперь выговаривают г; во втором г теперь остается в немногих словах, а древнейшие памятники (Суд Любиши и Евангелие Иоанна IX — Х вв.) не представляют ни одного h, но постоянно g. Из этого можно бы заключать, что г древнее, чем г’,
но едва ли такое заключение совершенно справедливо. Мне кажется,
справедливее думать, что оба звука для славянского языка одинаково
древни, так же как одинаково древни два подобных звука — к и х.

Звуки сложные (дж, дз, жд — ждж, — тш = ч, тс = ц, шт — штш = щ) не все одинаково употребляются во всех наречиях. Общи всем наречиям только три, ц, ч, щ (последний различно выговаривается, где как шт, а где как шч). Замечательно, что все три принадлежат к разряду отзвучных. Три другие — звучные — слышны только в некоторых наречиях (дз преимущественно в польском, жд в болгарском). И между тем, предположивши, что одинаково древни г и г’, как к и х, надобно предположить, что так же древни дж и ж, дз и з, как тш = ч и ш, тс = ц и с, потому что в лествице звуков дж и дз относится к г (g), а ж и з к г’ (h) так же, как тш = ч и тc = ц, к к, а ш и с к х; равным образом и жд — ждж настолько же должно предположить рядом с д и с зг, как шт — штш = щ рядом с т и с ск.
Несмотря, однако, на древность этих сложных звуков, большая часть
случаев их употребления в наречиях не должна быть отнесена к
древнейшему времени (таковы, между прочим, польские дз и тс = ц, сербские и серболужицкие джь и чь, употребляемые вместо мягких дь, ть
и т. п.). Кроме этих сложных, издавна бывших, появились вновь прежде не
бывшие сложные звуки. Между ними особенного внимания достойно шепелявое
ř, состоящее из соединения р с ж или ш; в чешском и польском оно сделалось необходимым, как единственная форма смягчения твердого р; в лужицком оно принадлежит также к числу звуков очень обычных. Что звук ř не древний, это очевидно доказывается в лужицком немецким выговором чистого р в тех местных названиях, где лужицкий выговор требует ř вместо р, в чешском — древнейшими памятниками (IX — Х веков), в которых употреблен один чистый р, а для показания его смягчения написано после него ѓ, в польском — народным обычаем выговаривать при произношении, например, русских слов вместо рь всегда или твердое р или ř. К числу согласных сложных должно отнести и те согласные, которые соединяются с j, л, н вместо того, чтобы непосредственно смягчиться. Соединение губных согласных с л во всех юго-западных наречиях (напр., земл», капл», въпль, погубл»пи, ловлѥн). Вместо л употребляется для такого же смягчения предыдущих согласных и звук j почти во всех наречиях. Не столь распространены сложные звуки: кх, употребляемый верхнем лужицком вместо чистого к, — тх (что-то вроде ?), употребляемый в среднем лужицком вместо мягкого ть,
и т. д.; не стоит доказывать, что это явление последующее. В русском
языке, как. и в западных наречиях славянских, с течением времени
появились звуки сложные. Особенно заметны соединения согласных чистых с
j, ль и нь для выражения их смягчения. Смягчения согласных посредством последующей ль есть такая же принадлежность русского языка, как и наречий юго-западных: земля вместо земя, каплетъ вместо капетъ, люблю вместо любю и т. п. В малорусском говорится и здоровля вместо здоровье. В таком же смысле употребляется нь в наречии малорусском (напр., мнясо вместо мясо), а j и в малорусском и во многих говорах великорусских (напр., вjану вместо вяну).
Звуки согласные сложные вообще нельзя не сравнивать в историческом
отношений с звуками гласными сложными, т. е. двугласными; те и другие,
отсутствуя в первобытном периоде развития языка, сделались его
необходимой принадлежностью уже впоследствии времени, когда в языке
стала превращаться древняя система звучности.

К числу последующих явлений звучности языка надобно
отнести, подобно гласным средним, и согласные средние. В западных
славянских наречиях таких согласных средних есть уже довольно много,
хотя и нет знаков для их выражения ни в одной из азбук славянских.
Между ними всех заметнее звук средний l, ясно выражающийся буквой латинской; теряя способность смягчать и удерживать твердость звука л (т. е. отличать лъ от ль), многие из наречий стали вместо лъ и ль употреблять один l. Так, чешское наречие удержало теперь только его, и уже Гус жаловался на пренебрежение чехов к правильному отличению лъ от ль и на употребление l
вместо того и другого. Другие западные наречия славянские, за
исключением польского и некоторых говоров словацких, тоже включили в
свою систему звуков этот l, употребляя его вместо твердого лъ. Даже и в польском е требует перед собою l средний. В русском языке везде еще слышны лъ и ль, но слышно уже и l; в малорусском с е, и может соединиться только один l. Таким же образом е, и изменили перед собой в малорусском, как и в некоторых других славянских наречиях, выговор н, м, б, п и пр., сделав их из твердых средними.

Как гласные звуки издревле в языке славянском разделялись
на долгие и короткие, так согласные — на твердые и мягкие; и в самых
древних памятниках славянских можно отличить два рода смягчения
согласных: одно посредственное, переходное смягчение, предполагавшее
необходимость перехода звука в другой (напр., г в ж, к в ч и т. п.), другое непосредственное (лъ в ль, нъ в нь
и т. п.). Первый род смягчения, кажется, древнее; по крайней мере его
необходимость проникла в строй и состав каждого из наречий славянских;
впрочем, издревле существовал и второй. Для каждого рода смягчения было
свое особенное место в языке: согласные гортанные подчинялись
исключительно смягчению посредственному — переходу в соответственные
шипящие и свистящие (г в ж, з, — х в ш, с, — к в ч, ц),
согласные губные, зубные и язычные подлежали преимущественно смягчению
непосредственному до тех пор, пока не потеряли силы смягчаться и не
стали нуждаться в помощи ль или j, или же в помощи звука
шипящего для соединения с гласными, требовавшими перед собой согласных
мягких. Той и другой смягчаемости согласных не потеряло вполне ни одно
из наречий славянских; особенно хранилась смягчаемость переходная,
оставшись всюду необходимой принадлежностью видоизменения корней и
образования слов, а во многих наречиях и изменения слов, но прежняя
правильность употребления согласных мягких все более тратилась: оба
рода смягчения взаимно мешались, и смягчаемость непосредственная
постепенно исчезла. Так уже в древнейших памятниках наречия
старославянского заметны следы пренебрежения к сохранению мягких з, с, ц, р (кънѧза и кнѧз», вьсѧкъ и вьсакъ, цар» и цара
и т. д.). В нынешних западных наречиях славянских утраты смягчаемости
согласных несравненно более чувствительны; так, в польском нет жь, шь, зь, ть, рь; в чешском из согласных чистых остались при смягчении непосредственном только дь, ть, нь, j; в сербском — только нь, ль, j
и пр. Лужицкое наречие более других сохранило смягчаемость согласных,
но и в нем далеко не всегда она слышна там, где бы ее должно было
ожидать. Язык русский в этом отношении также потерял многое. В говорах
великорусских все чувствительнее становится пренебрежение и к
переходному смягчению согласных (на рѣкѣ вместо на рѣцѣ, лягемъ вместо ляжемъ и т. п.) и к смягчению непереходному (лицо, лица, лицомъ вместо лице, лиця, лицемь, боюса вместо боюся, купецъ, отецъ вместо купьць, отьць, хочетъ вместо хочеть
и т п.); случаи этого пренебрежения мягких встречаются и в древних
памятниках, но в сравнении с нынешним состоянием языка очень редко.⁶

Употребление придыханий там, где они не требовались
общеславянскими условиями звучности слов, с течением времени все
увеличивалось. Наречия славянские в этом отношении хотя и пользовались
одним и тем же числом согласных, именно пятью: j, л, н, в, г’, но каждое по-своему. Только j и н удержались везде в тех границах, как было и в древности (напр., jего, jему — него, нему и т. п.). Вместо j употребляется л в говорах польских и словацких (напр., ледва = ледвѣ вместо ѥдва). Что касается до г’ и в, то они употребительны преимущественно перед о
(г’остры = востры вместо острыи). Придыхание в употребительно впрочем и
перед другими гласными; так в польском всякое слово, начинающееся
коренным носовым звуком, требует перед ним придыхания в (węgiel, wątroba).
Придыхания господствуют издавна и в русском языке, попадаясь, впрочем,
в древних памятниках гораздо реже, чем в позднейших, и теперь гораздо
чаще, чем прежде (юдоль, союзъ, юха вместо удоль, съузъ = сънузъ, уха, — Вольга, вонъ, вотчина, воспа, восемь, вместо Ольга, онъ, отьчина, осъпа, осьмь — ѥвга, Параскевги», гето, генварь вместо Евва, Параскеви», ето, «нварь и пр.). Между говорами русскими есть в этом отношении и довольно чувствительная разница (напр., онъ= вонъ = винъ = jонъ = г’онъ).

Из представленных примеров уже довольно ясно, что
согласные переходили одни в другие по времени все более. Согласны
равным образом переходили и в гласные. Важнее других случаев — переход
твердого лъ в гласные у, о, а и в согласное в. В
древних памятниках славянских такого перехода не замечено; в памятниках
XIII — XIV веков попадаются примеры этого, в некоторых рукописях
довольно часто. Теперь почти каждое из наречий славянских
представляется с особенными условиями такого перехода. Ученое
правописание большей частью не признает надобности и в этом случае, как
в других подобных, отличать требований выговора народного, но
требования народного выговора от этого не слабеют. Особенно резко
отличаются силой таких требований выговора наречия сербское,
хорутанское, словацкое и польское; во всех четырех, в большей части
говоров, каждое лъ, оканчивающее слог, выговаривается как один из означенных переходных звуков (напр., ходио = ходив = ходиу = ходиа вместо ходилъ, котао = кота = коату = коту =коцjов вместо котьлъ и т. д.); в некоторых местах, особенно на севере, даже и при соединении с гласной в один слог, твердое л выговаривается как у или в (напр., шов, шва, шво вместо шьлъ, шьла, шьло).
В русском языке повторяется то же самое на юге и на западе в
малорусском наречии и во многих говорах белорусских [и в некоторых
великорусских]; твердый лъ, оканчивая слог, выговаривается как в или почти как у — пока еще не всегда, а только в некоторых определенных случаях (преимущественно в прошедших причастиях на лъ), но с очевидным стремлением изменять все более свой первобытный звук.

Формы словообразования и словоизменения тратили постепенно
свой вид, значение и употребление. Вид этих форм изменялся от
произношения, в одних случаях сокращался, в других растягивался.
Значение форм изменялось так, что слова, уже определенные какою-нибудь
формою, для того, чтобы сохранить свою прежнюю определенность,
принимали к прежней форме еще другую; слова определенные без члена
стали требовать члена; падеж, ясно выражавший свое значение без
предлога, стал требовать предлога и т. п. Употребление некоторых форм
все более тратилось: везде утрачивались постепенно прилагательные
определенные, неокончательное достигательное, некоторые из падежей, во
многих наречиях простые прошедшие, двойственное число; место причастий
стали заступать вновь явившиеся деепричастия и т. д. Позволяю себе
остановиться на некоторых из подробностей изменений западных наречий
славянских и языка русского в отношении к значению и употреблению форм
словообразования и словоизменения.

Древний обычай отличать в наращаемых⁷
именах существительных и прилагательных и в причастиях именительный
падеж единственного числа от падежей косвенных одинаково слабел с
течением времени во всех наречиях славянских. Это удаление слов от
древней первобытной формы пошло двумя путями: или забываема была
совершенно идея наращения и слово изменяться стало в косвенных падежах,
как будто не наращаемое, или же и падеж именительный получал форму
наращенную. Случаев последнего рода гораздо более, но есть и первые;
так, средние имена на о (тѣло, небо)
в большей части славянских наречий потеряли наращаемость по крайней,
мере в единственном числе; в наречиях юго-западных удержалась она
только для множественного числа, и то не без исключений, и только в
хорутанском, да кое-где в хорватском не совсем забыта в числе
единственном (око род. ока и очеса и т. д.). Наращение принято и для именительного падежи везде для имен мужского и женского рода на ы (камень = камен, црьква = церква, црькев = церкев и т. д.); в хорутанском удержало форму ненаращенную только кры (в род. кръви). Слово мать удержалось везде в именительном также без наращения, а дочь только в наречиях юго-западных, и то не без исключении, в северо-западных же наречиях приняло р (дцера, цера = цора = цурка и пр.). Имена среднего рода с наращением н и т удержались в именительном падеже без наращения в большей части наречий, впрочем, в чешском и словацком наращение н господствует уже в народе, все более уничтожая из обычая именительный без наращения (рамено, племено, имено).
Прилагательные сравнительной степени везде потеряли возможность
являться в том виде, в котором видим мы их в древних памятниках; в
некоторых наречиях, особенно в сербском, образовались они без помощи
наращения на и’ со смягчением предыдущей согласной (манjи’, болjи’, дужи’, твръджjи’) они сделались неизменными наречиями (болjе, манjе и т. п.), а во всех других приняли и для именительного падежа наращение ш (худши’ = худтѣши’ = бѣльши’ = бѣлѣйши’). То же самое превращение испытали и причастия прошедшего времени, принимавшие наращение ш; они или превратились в неизменяемые деепричастия (знав = знавши),
или, принявши определенное окончание для каждого из родов, сделались
обыкновенными прилагательными. Замечательное уклонение от этого
представляется в чешском наречии; сделавшись деепричастиями, они,
однако, сохранили возможность принимать на себя знак числа (един. знав = знавши, множ. знавше). В таком же положении находятся теперь и причастия настоящего времени, принимавшие наращение щ;
в северо-западных наречиях, принимая окончание рода с наращением в
именительном падеже, они сделались прилагательными (напр., в польском pijący, znający, в лужицком: pijacy, znajacy, в чешском: pijici, znajici) или, не принимая знака рода, превратились в деепричастия (польск. znając, луж. znajo), отличая только в чешском наречии единственное число от множественного (един. buda, buduoc, множест. budouce); в наречиях юго-западных совершенно потеряли изменяемость (напр., хорут. delaje, delajo, delajoć, серб. играjучи).
В русском языке закон наращаемости имен и причастий долго был в силе;
нет сомнения, что не только в XIV веке, но и позже был он в памяти
народа, но потом все более был забываем, а теперь представляет в
говорах народных только бедные остатки. Во многих именах наращение
срослось с именительным падежом (как напр., колесо, веретено, колѣно, матерь, дочерь, церковь = церква, любовь, ремень и т. п.); во многих других оно пропало совершенно (напр., небо, слово, ухо, дерево), в некоторых только, именно среднего рода, наращаемых посредством т и н, кое-где удерживается в косвенных падежах, но и то уже все более колеблясь (говорится стремя и стремень, вымя и вымень, темя и темень, дитятью и дитею
и т. п.). Имена прилагательные сравнительной степени или обратились в
наречия, или, получив характер степени превосходной, приняли наращение
и для именительного мужского (нижшiй, вышшiй, большiй — ниже, выше, болѣе
и т. п.). Причастия действительные настоящие равным образом сделались
или неизменными деепричастиями, или прилагательными, в первом случае
без необходимости принимать наращение (ведя, ведучи, пловучiй мостъ, толкучiй рынокъ, сыпучiй песокъ).
Причастия прошедшие сохранили более свой прежний характер, не
отделившись от глаголов до такой степени, как причастия настоящие, но
они или сделались неизменными деепричастиями, или приняли наращение и
для именительного падежа мужского рода (ведши, ведшiй). Некоторые из них даже получили характер настоящих прилагательных имен [моченые яблоки, мощеная улица, суженый ряженый, соленые огурцы, запрещений товар].

Отличие прилагательных и причастий определенных от
неопределенных, столь яркое в древних памятниках славянских наречий,
проникавшее во весь строй их склонения, постепенно терялось;
определенные все чаще употреблялись вместо неопределенных, а
определенные все более выходили из употребления. И в древних памятниках
встречаются случаи этого смешения одних с другими, но редко. В
памятниках более поздних таких случаев уже много. Теперь в большей
части наречий славянских или вовсе утратилась неопределенная форма, или
сохранилась в некоторых падежах и в некоторых поговорочных выражениях.
Более всех других наречий удержало особенности прилагательных
неопределенных наречие сербское более потому, что почти каждое
прилагательное может быть поставлено в форме неопределенной и
определенной (добар, добра, добро, — добри’, добра’, добро’); но
и в нем уже невозможно просклонять неопределенного во всех падежах без
помощи определенных окончаний: в единственном числе творительный
мужского рода, дательный и предложный женского, а во множественном все
падежи, кроме именительного и винительного, принадлежат склонению
определенному. Наречие чешское удержало склонение неопределенное, почти
только для прилагательных притяжательных, и то не всех и не для всех
падежей склонения; самые правильные из них склоняются как
существительные в единственном числе, за исключением падежа
предложного, а во множественном только, в именительном и винительном;
другие — только в именительном и винительном и по требованию глагола в
дательном (welik — welika — weliku). В других наречиях пропало
склонение неопределенное почти все сполна. Русский язык в народе
сохраняет еще некоторые падежи неопределенных прилагательных почти
исключительно для единственного числа, но и в нем они все более выходят
из обычая: в песнях, сказках, пословицах они встречаются гораздо чаще,
чем в живом разговоре. В единственном числе можно употребить все
падежи, во множественном только именительный и винительный, но уже
смысл их до такой степени смешался с падежами определенной формы, что
те и другие можно употреблять безразлично, если только имя
прилагательное может, принять форму определенную в именительном.
Впрочем, и здесь народ уже не так строг, как правила литературного
языка: даже и притяжательные, без различия форм их образования,
начинают принимать форму определенную; некоторые даже не могут быть без
нее (напр., те, которые оканчиваются на ск: отцовской, дѣтской; даже и окончание ск в названиях городов переменяется на ской: Курской, в Курскомъ). Примеры смешения прилагательных неопределенных и определенных попадаются уже в памятниках русских XIV века.

В изменениях, которые потерпели наречия славянские в
отношении к склонениям, более многого другого замечательна потеря
двойственного числа. Что оно было во всех наречиях, это очевидно
отчасти из древних памятников, отчасти из уцелевших остатков его
употребления в говоре народном. Примеры правильного употребления
двойственного числа видим в чешских памятниках не только IX — X, но и
XIII — XIV веков, в сербских памятниках XIII — XIV веков, в польских
памятниках XIV века и позже. Теперь двойственное число сохранилось в
целости, как необходимая принадлежность языка народного, только у
сербов-лужичан и у хорутанских словенцев, но и то не вполне:
родительный падеж совпал с родительным множественного (лужиц. rakow, żenow, хорут. rakow, żen).
В других наречиях уцелели только напоминания о его прежней жизни в
народе — в некоторых выражениях; так, поляк доселе говорит dwiescie — а не dwa sta, rękoma, uszyma, а не rękami, uszami, так и чех говорит dweste, dwe ruce, а не dwe ruky, rukou, rukama, kolenou, kolenama, а не ruk, rukacѣ, rukam, kolen, kolenacѣ, kolenam, oci, acima, а не oka, oky
и т. д. Так потерялось двойственное число и из русского языка: в XIV
века смысл его был еще понимаем, но после оно было все более забываемо;
и теперь забыто уже до такой степени, что нечаянных случаев его
употребления даже менее, чем в западных наречиях славянских;
двойственное число очевидно только в словах двѣстѣ вместо два ста (как триста), уши, очи вместо уха, ока или ухи, оки (как окна или окны) и в очень немногих подобных. Соединение существительного в родительном единственного с числительным два — двѣ, три, четыре (два, три, четыре слова; двѣ, три, четыре руки)
может казаться тоже остатком двойственного, но только казаться; эта
странная особенность славянского словосочетания может быть и сродна с
употреблением двойственного числа, но получила издавна свое независимое
значение.

Не менее потери двойственного числа замечательно смешение
склонения мужского и женского. В древнейших памятниках есть уже следы
неотличения родов в склонении, но более неотличения зависевшего от
коренных правил славянского склонения. Так, например, в старославянском
одинаковы для всех трех родов имен существительных окончания
предложного падежа единственного числа, родительного и предложного
двойственного числа, родительного множественного и для всех трех родов
имен прилагательных определенных и местоимений окончания родительного,
предложного, дательного и творительного двойственного и множественного
числа; для мужского и женского рода одинаковы окончания винительного
множественного числа; для среднего и женского — именительного
двойственного числа. Несмотря на это, в древности славянские наречия
представляли много признаков, резко отделявших роды, особенно мужской и
женский. С течением времени каждое из наречий по-своему уменьшало число
этих признаков; теперь нет уже ни одного наречия, в котором бы
сохранились они ненарушимо. Лучше других удержали древний строй наречия
польское и чешское, но и в них есть уже отпадения от старины. Так,
между прочим, в польском смешались признаки отличия рода мужского и
женского во всех падежах, кроме родительного; в именительном смягчение
предыдущей согласной с мужского перешло отчасти и на женский, и не
вполне удержалось для мужского, в предложном и в творительном женские
окончания ахъ и ами сделались общими для всех трех родов, так же как в дательном мужское окончание омъ.
В лужицком смешение несравненно резче; в двойственном числе приняты для
женского рода почти исключительно окончания мужского рода (ов, омай), равно и во множественном — в падежах предложном, дательном и творительном (амъ, ахъ, ами), а в падеже родительном множественного числа женский род принял окончание мужского (ов: женов вместо жен).
В наречиях юго-западных во множественном числе господствуют
преимущественно женские окончания. Русский язык отклонился от древнего
своего вида не менее других соплеменных наречий, особенно во
множественном числе; именительный мужского рода уже во многих случаях
не обозначается мягкостью последней согласной по примеру женского рода (воины, миры, как и воды, жены), и притом в именах прилагательных принимает для всех трех родов окончательное и (свѣтлыи — лучи, зори); предложный, дательный, творительный приняли тоже окончания женские (ахъ, амъ, ами: воинахъ, воинамъ, воинами, как водахъ, водамъ, водами). В некоторых только поговорочных выражениях сохранились старые формы (пять человѣкъ вместо человѣковъ, по дѣломъ вместо по дѣламъ, мы ради вместо мы рады и т. п.).

Падежи равным образом не удержались все в том виде, как
были в древности, хотя, впрочем, и в древности их отличительные
признаки уже несколько перемешались в своих значениях; так, между
прочим, в старославянском падежи родительный и предложный, отличенные
во многих случаях особенными признаками в склонении существительных
имен, в склонении прилагательных и местоимений множественного числа
смешались в одно окончание (великыихъ, васъ); звательный падеж
удерживал свое особенное окончание только в единственном для
существительных и т. д. Что касается до предложного множественного
числа, равного по окончанию с родительным, то в этом отношении
замечательнее других наречий сербское, удержавшее окончание это
исключительно для родительного падежа (човеках, сръдацах, женах вместо човеков, сръдац, жен).
Вместе с этим сербское наречие смешало в одном окончании творительного
(двойственного числа) падежи творительный, дательный и предложный
множественного числа (jеленима значит: оленямъ, оленями,
оленяхъ). Звательный падеж еще сохранился для существительных
единственного числа в наречиях северо-западных и в сербском, но и то
уже не во всех случаях; в хорутанском и хорватском он почти пропал.
Болгарское наречие почти совершенно потеряло изменяемость слов по
падежам: бедные остатки падежей остаются почти исключительно только в
местоимениях, в существительных отличается только звательный.
Значительные утраты понес .в отношении к падежам и русский язык:
звательный сохранился еще в малорусском, но в великорусском об нем
напоминают только, некоторые слова (боже, господи). Родительный
падеж единственного числа женского рода в существительных мягкого
окончания и в прилагательных окончания твердого и мягкого принял
окончание предложного и дательного (земли — твоей — пахотной) — еще не везде, но в большей части говоров местных, так что и там, где еще слышится старый родительный (на «, ѥ вместо старослав. ѧ: земл» твоеѥ — пахотноѥ),
он уже употребляется с исключениями (особенно в существительных) и
смешанно с предложным и дательным. Винительный множественного числа
слился совершенно с именительным и родительным. Это ослабление значения
форм падежных показалось в языке русском уже издавна: его можно
заметить уже и в памятниках XIV века. Расширяя все более свой круг, оно
дошло теперь до таких, как называется, неправильностей, которые не
могут не поражать людей, знакомых с языком старым или с правилами
книжного языка. Так, между прочим, и окончание дательного
множественного числа (амъ) употребляется во многих краях вместо творительного (съ намъ вместо съ нами) и т. п.

Наклонение неопределенное довольно долгое время сохраняло свою достигательную форму (на ъ и ь):
примеры его сознательного употребления находятся в памятниках XIV и
даже XV веков. Теперь эта форма сохранилась только в наречиях
хорутанском и хорватском, но и в этих наречиях уже она не всегда
выражается ясно: в хорутанском окончательное и выговаривается в иных местах как гласный ъ очень глухо, почти неслышно (борити = боритъ (три слога) = борит (два слога), а в хорватском и употребляется и опускается часто по произволу (вместо идем га зват можно слышать и идем га звати, вместо не хтео звати — не хтео зват). В чешском наречии можно тоже заметить только темное воспоминание о форме достигательной: везде слышно выражение jdi spat, даже и там, где окончательное и в неопределенном наклонении не отбрасывается или где последнее т
не выговаривается твердо, но, с одной стороны, таких выражений очень
немного, а с другой — немного и таких мест, где бы народ удерживал
окончательное и. В русском, удерживается ли и или при опущении его смягчается согласная т в ть (чь) или ць, об отличении достигательной формы нет уже никакого помину. Даже и в старых памятниках она соблюдается не всегда правильно.

[Появляться стало удвоение формы неопр. накл: иттить, клятиўтися (от клять, клясть), клясть = клятть (с = т).]

Две простые формы времени прошедшего в изъявительном
наклонении были в древности в общем употреблении у всех славян, и уже
довольно поздно, в XIV — XV веках, стали быть пренебрегаемы все более и
более, будучи заменяемы формами сложными. Впрочем и до сих пор они еще
не забыты в большей части наречий славянских. Во всех юго-западных
наречиях они хотя и перестают быть необходимостью, но еще твердо
удерживаются обычаем народным; Более всего они обычны у коренных
сербов, которые правильно отличают форму прошедшую (онъ игра, они играше, он би, они бише) от формы преходящей (онъ играше, они играху, он биjаше = беше, они биjаху = беху).
У славян живущих на восток и на запад от них, т. е., с одной стороны, у
болгар, с другой — у хорватов и хорутанских словенцев, обе эти формы
отчасти перемешиваются в значении, отчасти заменяются сложными. У
болгар есть обе формы, но отличаются только в единственном числе (играх — игра, би — биха и играх — играше, бех — беха).
Менее всего они обычны в хорутанском наречии; каждый словенец поймет их
значение, но уже немногие употребят их сами; только в некоторых горных
говорах можно слышать их, и то более в поговорках, чем в простом
разговоре, или же в значении не прошедшего, а настоящего времени (учисте, дѣласте вместо учите, дѣлате).
Что касается наречий северо-западных, то из них простая прошедшая форма
употребляется народом, как необходимая принадлежность глагола, только в
наречии лужицком, но уже только одна преходящая (волах, волаше, волаху).
В наречии чешском простые формы были обе, но уже смешаны были одна с
другой (так что в третьем лице множественного и преходящее и прошедшее
принимали одинаковое окончание ху: несjаху — несеху). Теперь они забыты, и остатки их (bych, bys, bychom, byste) получили характер сослагательный. В таком же смысле употребляются остатки их и в наречии польском (bym и bych, byś, byśmy и bychmy, byście), имея, впрочем (без прибавления by),
значение и настоящего времени (cnotą śmy szczęśliwi — мы счастливы
добродетелью). При этом нельзя не заметить особенной сложной формы
настоящего времени, сохраняющейся в местных говорах польских: jam jest,
tyś jest, myśmy są, wy ście są, т. е. я есмь есть, ты еси есть, мы есмы суть, вы есте суть,
более правильной, чем употребительная в других говорах и в литературном
языке: jestem, jesteś, jest, jesteśmy, jesteście, są, в которой с
помощью jest вместо są образованы и два лица множественного числа.
Форма эта, замечательная отчасти и для объяснения образования формы
прошедшей, употреблялась прежде и у писателей: так у Кохановского
читаем: cnotą śmy są szczęśliwi. В русском языке простые формы
прошедшего времени господствовали еще и в XIV веке. В памятниках не
только XIV, но XIII и XII веков встречаются, правда, ошибки против их
правильного употребления, в которых выражается незнание отличий лиц, но
их вообще так немного в сравнении с теми случаями, где бы ошибки могли
повториться и, однако, не повторялись, что этого достаточно для
доказательства, что ошибки сделаны переписчиками позднейшего времени. В
Слове Даниила Заточника есть выражение «умъ мой яко нощны вранъ на
нырищи забдѣхъ», но то, что в нем
кажется ошибкой, произошло не по ошибке, а по желанию дословно внести
выражение св. Писания (Псал. 101, 7 — 8): «t»ко нощный вранъ на нырищи
(за-) бдѣхъ». В некоторых списках
Хождения Даниила есть выражения явно ошибочные: «тогда онъ поклонихся;
азъ ту стояше», но все списки Хождения Даниила так поздни, что в них
подобных описок нельзя не ожидать. Так и в списках Сказания о побоище
Мамаевом выражение «Дмитрiй же слышахъ» есть очевидная описка позднего
писца. Для того чтобы убедиться, что это описки, а не ошибки
сочинителя, стоит сравнить списки — и не в том так в другом найдется и
правильное чтение. Как бы, впрочем, то ни было, в XIV — XV веках
простые формы прошедшего были народом оставлены, так же как и в
некоторых западных наречиях, и сохранилось только в бедных остатках. К
числу этих остатков должно отнести форму условную, образуемую
посредством бы; хотя, лишившись видоизменяемости по лицам и числам, это бы могло показаться союзом, тем не менее оно точно так же образует сложное время, как образовывало и прошедшее быхъ в языке древнем (я писалъ есть сокращение древней формы: я (язъ) есмь писалъ; так и я бы писалъ употреблено вместо древнего: я (язъ) быхъ писалъ; писалъ в обоих случаях есть причастие, только соединенное с двумя разными формами вспомогательного глагола). Мы не изменяем бы на том же основании, как не изменяем и есть, употребляя это третье лицо единственного для всех трех лиц обоих чисел. И как не везде в языке русском осталось неизменным есть, так не везде осталось неизменным и бы. В великорусском осталось еще еси не в одних песнях (гой ты еси) как знак второго лица; в малорусском восточном еще чаще слышится еси и есте; в малорусском западном употребительны не только вторые лица, но и первые: емь, есмо=смо; так и в сослагательной форме в белорусском и в некоторых говорах собственно великорусского еще слышно быси = бысь, в малорусском восточном бысь и бысте, а в малорусском западному и бымь, бысмо (отличные от бывъ емъ, бывъ си, были смо, были сте). К числу остатков простых форм прошедшего времени должно отнести и буде = будеть, употребляемое теперь безлично, т. е. в 3-м лице единственного. Форма буду, будешь
и пр., хотя осталась издавна в значении будущего во всех наречиях
славянских, есть однако форма настоящего времени настолько же, как и иду, веду, хожу, ношу и пр., и предполагает подобные формы для выражения прошедшего. Как от иду было идохъ и ид»ахъ, так и от буду — будохь и буд»ахъ. От буд»ахъ третье лицо единственного будяше известно (напр., из летописи Нестора: аще ли будяше нужьное орудiе, то оконьцемъ малымъ бесѣдоваше, л. 79. Хотя видѣти абье уязвенъ будяше, 62. Сбудяшеться старче слово, 81). От будохъ третье лицо единственного было бы буде или с окончанием т — будеть, как от идохъ — иде или идеть. Это буде = будеть такое же прошедшее совершенное, как и бы, и так же как бы
могло употребляться в смысле сослагательном или условном. Но оно
издавна утратило уже свою изменяемость, получив смысл безличный (в
Русской Правде есть будеть видили), а потом легко могло смешаться с настоящим-будущим и замениться им (как и в Русской Правде: будутъ крали вместо будоша крали). Не один русский язык представляет формы буд»ахъ и будохъ.
В чешских старых памятниках budjech — budjese встречается довольно
часто (напр., у Далимила: w starśich budjese rada, w kupeli je
zmyjechu, tak wsje nemoci zbudjechu и пр.). В лужицком budźich —
budźiśe в смысле сослагательном изменяется вполне и столько же обычно в
простом разговоре, как и другая форма прошедшего простого — bech, beśe.
В болгарском есть быдох — быде, тоже для всех лиц обоих чисел, отличное от бех — беше, а по местам слышно и быдjах — быдjаше тоже в смысле сослагательном.

Формы сложные, очень разнообразные, представляются и в
самых древних памятниках славянских. Некоторые из них постепенно вышли
из употребления, но другие, более сложные, появились, позже,-на их
место, прежде чем те были забыты. Теперь формы сложные не так
разнообразны по составу, но зато числом их более. В числе вышедших из
употребления особенного внимания достойны те, которые составлялись
помощью причастий действительных наращаемых. Соединение причастия
действительного настоящего со вспомогательным глаголом быть
было в древнем языке так же обычно, как и соединение с этим глаголом
причастия настоящего страдательного; примеры его можно найти и в
памятниках старославянских (например, в Остромировом Евангелию и бѣ учѧ въ сѫботы), и в чешском (напр., в одном из очень старых списков псалтыря: neni kto dobuda duśe me = нѣсть взыскаяй душу мою, Псал. 141, 5.), и в русском (напр., у Нестора: бяше около града лѣсъ и бяху ловяще звѣрь).
Форма эта не совершенно погибла: в приморском сербском и хорватском ее
можно еще слышать, хотя место причастия и заступило деепричастие
(напр., он jебио ходеч, када га позвали — он был ходя, когда его позвали). Что касается причастия действительного прошедшего, то его окончание въ сравнивали с окончанием 1-го лица прошедшего простого хъ, думали, что оба эти окончания вместе с окончанием прошедшего причастия лъ
значат одно и то же, «как придыхания для устройства слогов», и что
поэтому-то употреблялись будто бы без различия. С этим никак нельзя
согласиться: хъ есть знак первого лица, равный по смыслу с мъ (срав. ego — me, герм. ich — mich, лит. as и mas — mene, слав. азъ — мѧ), между тем как лъ и въ — местоимения указательные, употребленные для образования причастий, как прилагательных отглагольных. Замечено было, что сѣ»въ стоит в некоторых рукописях вместо сѣ»хъ там, где теперь мы употребляем сѣялъ (Матф. XXV, 26). Примеров подобных можно представить много из древних памятников русских (напр., у Нестора: Игорь же совокупивъ вой многи и тали у нихъ поя, — Русь поидоша и приплуша, и всю страну никомидiйскую поплѣнивше и судъ весь пожьгоша, — Володимеръ слышавъ яко ятъ бысть Ва-силько ужасеся, и всплакавъ и рече
и пр.). В русском языке эта форма не погибла и теперь: в северных
говорах наречия великорусского она сохранилась, хотя и не сохранивши
своей прежней определенности оттого, что вместо причастия,
согласовавшегося с подлежащим в роде и числе, употребляется
неизменяемое деепричастие (онъ ужь вставши, вы были вставши и т.
п.). Как теперь, так и прежде в этом случае настоящее время
вспомогательного глагола часто опускалось, так же как опускается у нас
в прошедшем, составленном помощью причастия на ль (онъ сѣялъ вместо онъ есть сѣялъ), но в чешском старом оно часто оставалось, так же как и другие времена (jest zasluźiw, budu źiw и т. п.). Древние памятники славянские представляют сложные времена, образованные помощью глаголов: быть, имѣть, начать, хотѣть.
В памятниках позднейшего времени, равно как и в нынешних наречиях
славянских, употребление последних трех глаголов уже далеко не так
обще: их место заступил в большей части случаев глагол быть. Впрочем и теперь глаголы имѣть и хотѣть еще употребляются для образования будущего времени: иму думати вместо буду думать, стану думать, долженъ думать можно слышать в наречиях чешском, лужицком, польском. Хочу думать в том же смысле слышится в наречии болгарском и сербском; болгарин вместо этого еще употребляет, форму хочу да думаю и, кроме того, испорченную форму хочетъ думаю, так что думаю будет изменяться по лицам и числам, а хочетъ
останется неизменным для всех лиц и обоих, чисел. В русском народном
употребление глаголов вспомогательных тоже изменилось. Глаголы хотѣть и начать потеряли характер вспомогательности, а глагол стать получил ее. Глагол имѣть сохранился как вспомогательный для образования будущего только в малорусском: иму думать (думат — иму) вместо буду или стану думать. Что касается до глагола быть, то с усилением его вспомогательной силы образовались, в дополнение к формам древним, новые формы, более сложные. Формы есмь думалъ и буду думать остаются во всех наречиях, хотя и не без изменений: есмь опускается подразумеваясь, а быхъ употребляется без личных окончаний как неизменное бы; бѣхъ думалъ остается в болгарском, сербском, лужицком; есмь быль думалъ в сербском, хорутанском, чешском; быхъ былъ думалъ в хорутанском, чешском, польском; есмь бы былъ думалъ в сербском; буду думалъ в хорватском, хорутанском, польском; буду былъ думалъ в хорватском. В русском большая часть этих форм совершенно исчезла из говора народного.

Превращение славянского языка при переходе из древнего
состояния к новому очень яркими чертами отразилось на способе выражения
чисел, родов и лиц. Вместо трех чисел, бывших в древности необходимым
достоянием славянского спряжения, в большей части наречий осталось
только два; двойственное сохранилось теперь только в лужицком и
хорутанском. В польском характеристические окончания двойственного
числа тоже уцелели в народе, но употребляются вместо множественного (pojdźwa, pojdźta вместо pуjdћiem, pуjdźcie). В русском остались они только в нескольких словах: пожалуйста — то же, что в старом польском poźalujszta, по форме второе лицо двойственного; вы ста ради вместо вы есте ради
— тоже остаток двойственного. Отличение родов в спряжении потеряно
очень давно; в самых древних памятниках славянских находим отличение
родов только в двойственном; оно сохранилось в двойственном и до сих
пор там, где уцелело употребление двойственного числа. В русском
задолго прежде, нежели погибло двойственное, окончания рода мужского и
женского смешались, и есвѣ, естѣ стали употребляться в мужском вместо есва, еста. Что касается до лиц, то особенного внимания достойно третье. Древний знак его ть
стал выходить из употребления уже очень издавна; так, в древнейших
памятниках церковнославянских уже не видим, кроме немногих случаев,
употребления его в прошедшем времени (да, даѧше, даш», дахѫ вместо дать, да»шеть, дашѧть, дахѫть); только в некоторых глаголах первообразных видим тъ вместо ть в третьем лице единственного прошедшего времени (>тъ, жѧтъ
и т. п.). То же и в древнейших памятниках чешских. Только в русском
языке удерживалось в этих случаях довольно долго употребление ть, но и то почти исключительно в преходящем (да»шеть, да»хуть).
В настоящем долго удерживался знак этот в старославянском, чешском, так
же как в русском, но и в русском как в других наречиях он не удержался
как необходимая принадлежность спряжения. В западных наречиях он
сохранился теперь почти только в наречии болгарском, и то для одного
множественного (он дума, они думат). В русском народном, хотя и не погибло еще употребление ть совершенно, но во многих говорах вместо ть слышно тъ,
а в других для единственного числа уже не слышно ни того ни другого,
или же, если и употребляется, то самопроизвольно так, что можно и
опустить ть (иде и идеть).

[Появление неизменяемых слов очень давне: годѣ (Супр. 422), исполнь, свободь, средовѣчь (Малал. — Калайд. Ио. екз. 183) в старослав., ryzy в луж., мани, в серб. (тодушмани мани бише), в мрус. нар. мраздъ; в древ. русском также были такие прилагательные, например студень.]

Столь же значительные потери в отношении к определенности,
форм потерпели наречия славянские и в формах словосочетания. Между
явлениями, происшедшими вследствие превращения древнего строя, особенно
замечательны: опущение управляющих глаголов, необходимость сочетания
падежей с предлогами, потеря падежей с предлогами, потеря падежей
самостоятельных.

Случаи опущения глаголов управляющих, преимущественно существительного глагола быть,
попадаются и в древнейших памятниках, особенно в третьем лице
единственного настоящего времени. Теперь в большей части наречий это
опущение допущено для третьего лица обоих чисел. В русском оно стало в
большей части говоров почти необходимостью для всех трех лиц обоих
чисел.

Употребление падежей без предлогов все более
ограничивается. Так, между прочим, в хорутанском, чешском и особенно в
лужицком даже творительный, означающий орудие, требует перед собой
предлога съ (съ ножемъ рѣзать вместо ножемъ рѣзать). Предложный без предлога сохранился только в лужицком (Будишинѣ вместо въ Будишинѣ). Дательный места сохранился почти только в горном хорутанском (Бѣляку вместо къ Бѣляку, въ Бѣлякъ — in Villach). В русском беспредложный местный падеж сохранился только в поговорочных выражениях (напр., зимѣ, лѣтѣ вместо въ зимѣ, въ лѣтѣ, зимой, лѣтомъ).

Употребление падежей самостоятельных было не очень
распространено в славянском языке; так, между прочим, только в
отношении к старославянскому и древнему русскому не остается никакого
сомнения, что дательный самостоятельный употреблялся как форма
необходимая. В старых чешских памятниках есть случаи самостоятельного
употребления не только дательного, но и родительного (напр., в
Сгорельских отрывках Евангелия Иоанна: Iesus pozdwiženyma ocima v nebe,
rece, XVII, 1; Otpocivajicim dwemanadceti ucedlnikom pokazal sje jim
Jezis, Мар. XIV, 14; a jesce jich newer’icich ale diwucich pro weselé,
wece jim, Лук. XXIV, 41), но их так мало и употребление их так
принужденно, что едва ли не должно считать эти случаи следствием
влияния письменности старославянской. В русском употребление дательного
самостоятельного сохранялось еще в XIV веке, но уже не с такой
требовательностью, как прежде, и теперь осталось в некоторых выражениях
случайно (напр., в западномалорусской пословице самому теби^, в ли^си^, товарища не знайдеш; ясно, что при выражении самому теби^ подразумевать должно причастие будучу).

Состав всех славянских наречий, в том числе и русского
языка, изменялся постепенно все более, с одной стороны, от утраты
старых корней и от заменения слов, произведенных от них, новыми
словами, произведенными от корней, более обычных, с другой стороны — от
заимствований из языков иностранных. Утраты были впрочем вовсе не так
велики, как можно думать, не обращая внимания на богатства народного
языка. Чем более известны становятся западные славянские наречия и наш
народный язык, чем с большей доверенностью и отчетливостью
прислушиваемся к говору простого народа, тем более отыскиваем слов и
выражений древних, считавшихся утраченными, и тем менее можем
сомневаться, что и другие, еще не объясненные или вовсе неизвестные и
важные для объяснения древнего быта, будут также найдены в той же
неисчерпаемой сокровищнице — памяти народной. Утрат более кажущихся,
чем действительных: иные слова, прежде изменявшиеся по разным формам,
остались неподвижными в какой-нибудь одной форме; иные частицы,
например предлоги: па, су, бе, ра, потеряв свое независимое значение, сохранились в словах сложных (пажить, сурожь, бесѣда, радуга) и т. п.

Рассматривая множество слов, вновь образованных, нельзя не
обратить особенного внимания на то, что как в западных наречиях
славянских, так едва ли даже нет более в нашем русском созидаются до
сих пор слова совершенно новые, без всякого видимого пособия прежних
общеупотребляемых корней. Воображение народа творит их внезапно,
безотчетно, между тем нередко так удачно, так ловко выражая понятия,
что, несмотря на свое как будто случайное появление, они остаются в
памяти народной и занимают в ней место между словами необходимыми. В
минуты одушевленной беседы они срываются с языка собеседников так же
невольно, как и все другие слова, давно знакомые, но производят
впечатление сильнее других, делаются любимыми, расходятся из дома в
дом, из села в село, все далее, и потом не одно из них уже заставляло
этимологов задумываться, от каких бы корней могли они произойти. Едва
ли впрочем можно считать несомненным, что все такие слова —
произведения чистой случайности или личного воображения тех, кто в
первый раз их высказал; нельзя по крайней мере упустить из виду, что
некоторые из таких слов, как ни безотчетно срывались они с языка как ни
были далеки своей звучностью от всех других слов, известных тому, кто
их произносил в первый раз, находили себе подобные в других наречиях.
Основываясь на этих изведанных примерах, надобно допустить возможность,
что одно и то же такое слово, в одном или почти одном и том же смысле,
может быть высказано несколькими людьми в разных местах, совершенно
независимо и с тем особенным оттенком звучности, который требуется
характером местного выговора. [Сверх таких слов, как будто неизвестного
происхождения, вновь созидаемых, создается в народе множество таких,
которые, будучи произведены от слов общеизвестных совершенно правильно,
производятся все-таки случайно для выражения понятии, которые они без
особенной случайности не могли бы удержать за собой.]

Что касается до слов, занятых от других народов, то, как
их ни много в некоторых наречиях славянских, число их далеко не так
велико, как можно думать, доверяя некоторым простодушным составителям
словарей: многие из них считались занятыми только потому, что людям,
поставившим их в это число, незнакомы были языки, из которых они были
ими выводимы. Сравнение наречий славянских привело бы их совершенно к
другим заключениям. Высший класс общества принимал не всегда с
сопротивлением слова и обороты чужие, но и он — более по требованию
моды, по случайному увлечению, очень часто только на время; массы
народа, напротив того, постоянно уклонялись от этих заимствований, а
если брали чужое, то почти всегда переделывая сообразно с характером
своего языка.⁸

[Развитие русского языка на наречия и говоры выражалось
все более и в составе его так же, как и в строе. Бесспорно, что этому
стремлению народного инстинкта к местному раздроблению языка мешало и
все более будет мешать стремление противоположное — обобщить язык,
сделать лучшую долю его богатства общим достоянием всех частей народа.
И есть уже он, общий русский язык, и силен уже он своей духовной
властью над всем народом, и все более упрочивает свое единовластие
всюду, даже в тех краях земли русской, где местные говоры резко
отступают от его направления. Тем не менее разнообразие состава говоров
в разных краях и разных классах народа ощутительно сильно и поражает
наблюдателя своей мелочной пестротой. Есть целые массы слов и
выражений, известных только в некоторых местах, между тем как
равносильные им по значению и отличные по звукам господствуют в других;
есть целые массы слов и выражений, известных только людям одного
класса, одного ремесла...]

К числу очень замечательных явлений в истории народного
русского языка принадлежит образование так называемого афинского, или
офёнского, наречия, почти совершенно непонятного по составу своему и
совершенно правильного по строю. Употребляемое ходебщиками,
странствующими продавцами, мастеровыми и извозчиками, оно считается у
нас языком, составленным нарочно для того, чтобы можно скрывать им свои
мысли и намерения, языком разбойников, обманщиков и т. п. Едва ли это
мнение совершенно справедливо. Бесспорно, что оно бывает употребляемо и
с такой целью, но так употреблен может быть всякий неизвестный язык,
каково бы ни было его происхождение. Бесспорно также, что в афинское
наречие введены теперь и такие слова, которые, происходя от русских
корней, повторяют только их в вывороченном виде, но таких слов в
сравнении с остальными немного. С другой стороны, также бесспорно, что
афинское наречие есть наречие местное — костромское и владимирское; что
очень многие слова его в общем ходу не только в губерниях Костромской,
Ярославской, Владимирской и других окрестных, но и в других северных, а
некоторые известны в разных других краях; что никто из знающих его не
думает скрывать его как тайну, так что и дети говорят по-афински и
всякому воля ему выучиться, лишь была бы охота; что мошенники и
разбойники не вели им никогда, сколько известно, своих тайных
разговоров, а употребляли для него ломаный татарский язык. Всматриваясь
же внимательно в состав афинского наречия, нельзя не остановиться на
таких словах, которые были в старом русском, или до сих пор находятся в
других славянских наречиях, или же относятся к древнейшему достоянию
европейских языков. В нем не одно слово заслуживает внимание филолога,
и жаль, если ни один из наших филологов оставаясь при мнении, что оно
не стоит серьезного внимания, не захочет сделать его предметом
особенного изучения…

Возвращаясь от современного состояния языка все далее
назад, в века прошедшие, наблюдатель видит в нем тем менее признаков
превращения, чем он древнее. В первые времена отделения наречий
славянских этих признаков было мало, с тем вместе мало было и черт
различия между наречиями. Еще один шаг назад, и все наречия не могут не
представляться наблюдателю одним нераздельным наречием.

VI

К тому времени, когда наречия славянские отличались одно
от другого еще очень немногими чертами, принадлежат первые памятники
письменности славянской и первое начало образования книжного языка. Вот
почему с такой легкостью распространялось у всех славян христианское
учение, когда проповедовали его братья-первоучители, Константин и
Мефодий, и ученики их: они могли проповедовать на своем местном наречии
всюду, куда ни заходили, оставаясь всюду совершенно понятными. Вот
почему и наречие это, раз освященное, церковью, могло утвердиться как
язык веры и науки всюду, где этому не помешали обстоятельства внешние.
Стоило применить его к требованиям того или другого местного наречия в
отношении к употреблению некоторых очень немногих звуков и некоторых
очень немногих форм и слов, — и между ним и этим местным наречием не
оставалось никакой разницы. Всего было легче утверждение
старославянского наречия в русской письменности, потому что русский
язык к старославянскому наречию был гораздо ближе всех других наречий
славянских и по составу и по строю. От этого, сколько ни мешались один
с другим в произведениях письменности, элементы старославянский и чисто
русский, язык этих произведений сохранял свою правильную стройность
всегда, когда вместе с элементом старославянским не проникал в него
насильственно элемент греческий — византийские обороты речи,
византийский слог — и когда притом писавший им был не чужестранец, не
умевший выражаться правильно по-славянски. Всего менее можно было
ожидать полной стройности языка от переводов с греческого и от
сочинений греков; всего более — от произведений тех из русских, которые
писали без старания подражать языку переводов. Так как переводимо было
более, чем сочиняемо, и в числе писавших бывали нередко греки, то
некоторые уклонения от правил общеславянской стройности языка не могли
не войти в обычай и не утвердиться в языке письменном. Эти уклонения,
сначала касавшиеся только слога, потом и некоторых правил
словосочетания, положили первое начало отделению языка письменного от
языка народного. Столько же важно было в этом отношении и введение в
язык письменный слов чисто греческих и взятых из, книг греческих или
буквально переведенных со слов греческих для выражения тех понятий веры
и науки, которые не могли быть известны народу. Впрочем до тех пор,
пока в языке народном сохранялись еще древние формы, язык книжный
поддерживался с ним в равновесии, составлял с ним одно целое. Друг
другу они служили взаимным дополнением. Народная чистота одного и
ученое богатство другого были в противоположности, но. не более как
язык людей простых и людей образованных. Действительное отделение языка
книг от языка народа началось уже с того времени, когда в говоре народа
более и более стали ветшать древние формы, когда язык народа стал
решительно превращаться в строе своем. Язык в народе изменялся и весь
на всем своем пространстве и по разным местностям, развиваясь на говоры
и наречия, а в книгах вольно и невольно Удерживался язык древний,
неизменный язык веры и церкви. Писавшие по-книжному хотя и позволяли
себе вводить в него слова из языка народного, но характер его строя,
кроме употребления звуков, оставляли почти совершенно неприкосновенным,
нарушали его только нечаянно, случайно, по безотчетной забывчивости.
Его чистоту берегло более духовенство, потому что имело болеет нужды
знать его как язык веры; его чистоту нарушали более люди светские,
менее к нему привыкавшие, но и они нарушали ее не по воле, чтили его
как язык веры, как язык высшей образованности, оттеняли им свой живой
народный язык не только на письме, но и в изустном разговоре и вместе
боялись оттенками народного языка портить язык книги тем более, чем
важнее был предмет, о котором писали, чем нужнее казалось поддержать
важность речи. Прочное начало образованию книжного языка русского,
отдельного от языка, которым говорил народ, положено было в XIII — XIV
веках, тогда же как народный русский язык подвергся решительному
превращению древнего своего строя. До XIII века язык собственно книжный
— язык произведений духовных, язык летописей и язык администрации — был
один и тот же до того, что и Слово Луки Жидяты, и поучения Иллариона, и
Русскую Правду, и Духовную Мономаха, и Слово Даниила Заточника, и Слово
о полку Игореве, и Грамоту Мстислава Новгородского некоторые позволяли
себе считать написанными одинаково на наречии не русском, а
старославянском. Если бы язык народный в то время, когда были писаны
все эти вещи, отличался от книжного, то он не мог бы не показать себя
хоть кое-где своими особенностями, по крайней мере настолько, насколько
народные языки западной Европы в то же время показывали свои
особенности в книжном латинском. В XIV веке язык светских грамот и
летописей, в котором господствовал элемент народный, уже приметно
отдалился от языка сочинений духовных. В памятниках XV — XVI веков
отличия народной речи от книжной уже так резки, что нет никакого труда
их отделить. Эти отличия увеличивались сколько от удержания в книгах
древнего строя языка, столько и от изменений; которым подвергался
книжный язык независимо от народного. Не неподвижным оставался язык
книжный. С одной стороны, с расширением круга литературной
деятельности, трудно было писателю ограничиваться в круге понятий
ученых, для которых прежде придуманы были приличные выражения: по
образцу не народному, а старославянскому, хотя и с применением к языку
русскому, постепенно составлялись новые слова производные и сложные; и
число этих слов увеличило с течением времени состав книжного языка на
третью долю, если не более. С другой стороны, вследствие связей с
иностранцами занимаемы были все более слова и обороты из чужих языков,
особенно из латинского — одни с применением к характеру русского языка,
другие целиком. Вследствие всего этого язык книжный окончательно
отделился от народного. Время отделения книжного языка от народного
составляет первый период его развития.

Прежде окончания этого первого периода начался второй
период его развития — период его возвратного сближения с языком
народным. Чем более превращался язык живой народный, чем более исчезали
в нем из обычая и сознания древние формы, тем более под его влиянием
терял свою древнюю систему язык книжный. В XVI веке язык древний в
отношении к народному был уже на такой степени противоположности, что
только очень образованные писатели умели владеть им, не смешивая с
языком народным. Чем более умножалось образование и письменность, чем
более яснела мысль обобщения литературы, тем более элементов языка
народного, часто против воли книжников, заходило в язык книжный, и тем
легче были эти заимствования, чем менее отзывались простонародностью.
Из народного языка вошло в книги постепенно очень много слов для
выражения тех понятий народных, которые трудно было передать словами
языка церковного. Из народного языка в книжный заходили тоже и многие
обороты тем с большей легкостью, чем менее твердо было у писателя
знание языка церковного. Тогда вместо одного языка книжного явилось
два: один, древний, оставаясь ненарушимым в своем строе, только
несколько оттенялся от первоначального своего вида влиянием народного;
другой, новый, был смесью старославянского с живым народным. А так как
народный язык уже делился на наречия, то и этот новый книжный язык не
мог быть везде один и тот же и тем более удалялся от старославянского,
чем более резки становились черты местных отличий народного говора.
Временное отделение Руси западной от восточной не могло, между прочим,
не наложить печати на местных видоизменениях нового книжного языка: в
XVI — XVII веках его западное видоизменение довольно ярко отделилось от
видоизменения восточного. Потом, когда обе части Руси опять соединились
в одно целое, когда почти вся масса русского народа политически
сосредоточилась в Москве, хотя и стали все местные видоизменения нового
книжного языка сближаться под одним влиянием народного наречия
великорусского, но это сближение могло происходить только медленно;
столько же медленно приобретало свои права на ународование книжного
языка господствующее наречие великорусское. Множество слов и оборотов,
хотя и образованных русскими, но по формам давно устарелым или по
образцам чужим — греческим, латинским, инославянским, успели
укорениться так сильно в книгах, что потом легче было презреть
равносильными им словами и оборотами живонародными, чем ими заменить
вновь то, что было хотя и чуждо народу, но освящено давностию. Легче
было дополнять язык книжный заимствованиями из языка народного, чем
отвергать из книжного то, что уже считалось его принадлежностью. Победы
народности шли и идут медленно: каждая отвергнутая форма, каждое
отвергнутое слово стоило и стоит борьбы, иногда и долговременной и
всегда более или менее упорной. И между тем как все отвергнутое
нетрудно пересчитать, неотвергнутыми остаются целые громады. Было
время, когда вопрос о словах понеже, поелику, поколику и им
подобных делил пишущих на две противоположные стороны, не шутя
спорившие между собой, быть ли этим словам или не быть, — и тогда же
лучшие писатели, отвергавшие эти слова, в число законных «вольностей
поэтических» позволяли себе включать употребление родительного падежа
женского рода в единственном числе на ыя, iя, ея (напр., кичливыя жены супругъ) и другие столько же устарелые формы. Недавно такой же вопрос возбудили слова сей и оный,
а между тем те, для которых они сделались совершенно невозможными,
нисколько не задумываясь, употребляли слова, в которых, противно
требованию языка народного, обычай книжный допустил щ и жд вместо ч и ж или ре и ле вместо ере и еле, оло (напр., рождество вместо рожество, пред, вместо перед,)
и т. п. В таком роде были большей частью победы народности над языком
книжным. Нельзя притом не заметить, что победы эти состояли более в
отвержении из языка книжного тех форм и слов, которых не знает народ,
чем во введении тех форм и слов, без которых не может обойтись язык
народный и которых недостает в языке книжном. Так, между прочим, до сих
пор еще остаются в изгнании слова ихный, неинъ, хоть их и нечем
заменить; так, неправильностью считается сочетание деепричастия с
глаголом существительным, столько употребительное в северном наречии
великорусском. Победы народного языка над ненародной частию книжного
были и есть тем тяжелее, что им мешало и мешает влияние языков западной
Европы: вместе с образованностью западноевропейской переходили в язык
наших высших классов и книг слова и обороты чужие; нужные и ненужные, и
затрудняли его сближение с языком народным. Эта отдельность языка
книжного от народного при развитии наречий и распространении
письменности и любви к занятиям литературным пробудили охоту к попыткам
употреблять в книгах язык чисто народный. Явились и продолжают являться
в разных краях России писатели, которые стараются выражаться совершенно
так, как говорит простой народ, но их усилия на книжный язык произвели
до сих пор влияние не столько, как бы можно было ожидать, по крайней
мере потому, что их самих было мало. Вследствие их влияния вошло в
книжный язык несколько слов, большей частью технических, и несколько
поговорочных выражений — не более. Сила старых книжных привычек до сих
пор так сильна, что даже писатели, старавшиеся употреблять чисто
народный язык, не могли и не могут оставаться в круге, ими для себя
назначенном, и чуть только перестают говорить по-мужицки, как нечаянно,
против воли, мешают в свой язык разные мелочи из языка книжного. Таким
образом, новый период истории книжного русского языка, представляя ряд
побед народности живой над тем, что уже отжило, далеко еще не окончил
своего цикла. Цель впереди и видна, и далека.

И точно ли то цель, что ею кажется? То, что ею кажется, не
косвенное ли только ее отражение? По крайней мере сомневаться можно в
том, что весь ход побед народного языка над письменным должен состоять
только в отвержении слов и грамматических форм, отвергнутых народом,
или ему неизвестных. Указание одних только состязаний о словах и формах
не может наполнить всю историю письменного языка в его соотношении с
народным. Она не может довольствоваться тесным кругом грамматики и
лексикографии; она должна обращать внимание на изменения языка
письменного под зависимостью слога народного: на постепенное усиление
требований народного вкуса, народной риторики и пиитики, требований
несравненно более законных и понятных, чем все требования риторик и
пиитик, вымышленных книжниками. Ряд этих побед русского языка народного
над ненародным гораздо важнее, занимательнее и даже утешительнее. Уже в
периоде древнем народность боролась со вкусом византийским все более
удачно. В XVI — XVII веках борение с латинским вкусом было еще удачнее.
В XVIII веке началось влияние германское, а позже, во второй половине
века, французское. То и другое было сильно, но было уже в то время,
когда образованность привлекала к себе людей изо всех слоев народа, и
следовательно не могла не становиться все более народною, своебытно
русскою. То и другое влияние нового Запада довершило упадок вкуса
средних веков, освободило вкус от ига несовременности и этим возбудило
силы его против себя, само стало упадать все более… Цель побед вкуса
народного, полное образование своебытного русского слога в книжном
языке еще впереди; цель эта далека, но видна: и видна сама цель, а не
призрак. Глядя с этой точки зрения на историю языка, нельзя не видеть
ее близкой связи с историей литературы.

VII

С судьбами языка всегда остаются в близкой связи и судьбы
литературы. Словесность народная, везде и всегда составляющая
принадлежность необходимую жизни народной у самых необразованных
народов, хранимая памятью народа без пособия письмен, принадлежащая к
преданиям народа как часть одной нераздельной единицы, неразрывно
связана с языком и народностью народа и совершенно зависит в судьбах
своих от тех условий, которым подлежат и судьбы языка народа, и все
главные черты его народности. Ее история, будучи рассматриваема
отдельно от истории языка народа, всегда оставаться будет набором
отрывочных замечаний, которым можно дать только внешний порядок
повременный, но не общий смысл. Словесность письменная, книжная,
литература, как ее обыкновенно называют, принадлежа не всему народу, а
только части его, в своих направлениях и изменениях может подлежать
многим условиям посторонним, внешним, не зависимым от обстоятельств,
под влиянием которых находится масса народа, но и она в своем
содержании и развитии представлена быть не может без языка, который
избрала своим орудием, и, если этот язык происходит от языка народного,
может быть рассматриваема исторически только вместе с историей языка.
Старея по языку своему, она стареет и по духу; и как бы ни были
превосходны некоторые из ее созданий, на них всегда остается отпечаток
времени.

Те же периоды, которые резко отделяются в истории русского языка, нельзя не отделить и в истории литературы русской.

Периоду образования народного языка русского в его
древнем, первоначальном виде соответствует период первоначального
образования народной словесности; периоду отделения книжного языка от
народного соответствует период отделения книжной литературы от народной
словесности, а периоду возвратного сближения книжного языка с народным
— период сближения книжной литературы с народной словесностью.

Для истории древней народной словесности русской прямых,
непосредственных материалов менее, чем для истории народного русского
языка; тем не менее есть средства и пособия дать ответы по крайней мере
на главные из ее вопросов. Одно изучение тех памятников народной
словесности, которые записаны в прежнее время или сохраняются доселе в
памяти народной, изучение внимательное их характера, содержания и форм,
подкрепленное знанием древностей русских, представляет возможность
уразуметь главные черты древней народной словесности русской.
Доказательства и объяснения выводов, сделанных вследствие этого
изучения, находятся, с одной стороны, в памятниках древней и старой
книжной литературы нашей, с другой — в памятниках книжной литературы и
народной словесности наших западных соплеменников. Особенно важно
сближение фактов, представляемых памятниками народной словесности
разных славянских народов: факты эти, нисколько не противореча одни
другим, дополняются одни другими взаимно, давая возможность изучать
историю русской народной словесности с общей славянской точки зрения.
Рассматривая эти факты в отношении к языку, их можно разделить вообще
на два отдела: одни касаются гармонии языка, другие — слога.

Требования гармонии языка всего более отразились в
сочетании слогов долгих и коротких, с ударениями и без ударений, в
мерности речи. Образование мерной речи должно отнести к тому же
отдаленному времени, когда язык у всех славян, еще не переходя в период
превращений, продолжал развитие своих первоначальных древних форм. Это
можно заключить отчасти по древним чешским памятникам IX — XIII веков,
отчасти по сравнению разных славянских песен позднейшего времени. В тех
и других главная идея о размере стиха повторяется одна и та же.
Древнейший и у всех славян одинаково распространенный эпический стих
заключает в себе десять слогов с двумя ударениями, так что или к
каждому слогу, обозначенному ударением, относится одинаково по четыре
слога без ударений (напр., ужъ какъ палъ туманъ на сине море), или же к одному из слогов с ударением относится три, а к другому пять слогов без ударения (напр., Aj Wl’tawo — ce mutiši wodu- Два се вука — у бърлогу колjу).
Древнейший и также у всех славян распространенный лирический стих
заключает в себе шесть или восемь слогов тоже с двумя ударениями, так
что к каждому принадлежит по два или по три слога без ударений. Позже
появились стихи с тремя ударениями в двенадцать и более слогов и с
одним ударением на четыре и пять слогов. Каждая стопа, т. е. каждая
часть стиха, отмеченная отдельным ударением и заключающая в себе
определенное количество слогов, должна была быть и по содержанию
отдельной частью мысли или фразы; с окончанием стопы должно было
оканчиваться и слово. Место для слога с ударением сначала едва ли было
определенное: ударение не могло быть только на первом, и на последнем
слоге стопы. Впрочем к древним чертам развития славянского стиха должно
отнести старание поместить ударение как можно ближе к середине стопы;
так в русском эпическом стихе слог с ударением издавна ставится в
середине между двумя парами слогов без ударений. На том же условии
соответствия, по которому в одном и том же стихе могла быть одна стопа
о четырех, а другая о шести слогах, образовалось также издревле
сочетание пар стихов, из которых в одном восемь, а в другом шесть, или
же в одном семь или шесть слогов, а в другом пять или четыре. Вместе с
парованьем стихов положено начало куплетам: два равные стиха составляли
сами по себе куплет, так что к каждому стиху относилась половина
музыкального напева; два неровные стиха сочетались с такою же другою
парою неровных стихов, и в таком случае на половину напева приходилось
по два стиха. Дальнейшее развитие форм куплетов принадлежит к
позднейшему времени. Из этого надобно исключить только употребление
припевов, которые издревле были в обычае не только при окончании
куплета, но и каждого стиха и даже каждой стопы. Некоторые из этих
припевов сочетались последними своими звуками с последними звуками той
части стиха, за которой повторялись; это положило начало употреблению
рифм. Нельзя сказать, что рифма есть изобретение новое: в древнейших
пословицах славянских, сохранившихся у многих славян в одном и том же
неизменном виде, видим рифмы; в сказочных присказках, не изменяемых по
воле рассказчика, всюду повторяемых дословно, тоже встречаются рифмы.
Тем не менее рифмование стихов в песнях есть явление позднее: многие
славяне до сих пор или совсем не знают обычая украшать стихи своих
песен рифмами или употребляют рифмы очень редко. У великорусов и у всех
юго-западных славян употребление рифм очень мало обычно; у малорусов и
у славян северо-западных, за исключением сербов-лужичан, рифмы очень
употребительны, но и у них не везде: так между прочим, большая часть
песен обрядных у всех народов славянских остается без рифм. До какой
степени в древнее время имело участие в размере употребление гласных
долгих, определить трудно, но сомневаться нельзя, что оно было издавна
и впоследствии времени развилось очень сильно и в стихах, и еще более в
мерной прозе. Это заключать можно по тому, что даже в прежних
памятниках (напр., в некоторых поэмах чешской Краледворской рукописи)
вместе со стихами правильно десятисложными попадаются довольно часто
стихи менее и более чем в десять слогов; стихи менее чем в десять
слогов, перемешанные с десятисложными, показывают, что в них слоги
долгие получали значение двух или трех коротких, а стихи более чем в
десять слогов вместе с десятисложными могли быть допускаемы только в
таком случае, когда несколько слогов коротких можно было считать как бы
за один слог. Мерная проза старинных сказок у всех славянских народов
представляет столько же осязательное доказательство тому, что в размере
у славян издавна принято было в расчет различие слогов долгих и
коротких; на основании возможности уравнивать по нескольку слогов
коротких с одним долгим образовывались мерные фразы сказочного
рассказа, равные одна другой по размеру, хоть и очень различные по
количеству слогов. Различение короткости и долготы слогов развилось
мало-помалу в языке так же, как и в музыке, где один и тот же отдельный
звук может иметь значение и целого такта, и четверти его, и
шестнадцатой доли, и более. Такую мерную прозу, вдобавок еще и
рифмованную и правильно подчиненную музыкальному напеву, видим в
малорусских «думах», в сербских «нарицаньях» над умершими, в некоторых
хорутанских «певаньях» и пр. Свобода не соблюдать в стихах песен
определенного количества слогов на определенное количество ударений
вместе со свободой не соблюдать мерной речи в пересказе сказок
увеличивалась все более, увеличивалась одновременно с отдалением языка
от своего первообразного древнего вида, и язык народной словесности,
удаляясь от древних условий гармонии, все более сближался с языком
простого, обыденного разговора. Вследствие этого сделались возможными
такие народные песни, которые отличаются от обыкновенной разговорной
речи только музыкальным напевом и в которых выражения по своей, форме
так мало зависят даже от напева, что одну и ту же песню можно
прилаживать к напеву и так и иначе, и вставляя слова, и выпуская, и
меняя их порядок. У хорутан, между прочим, некоторые «певанья» поются
так произвольно, что самые напевы от этого теряют свою мерность: один
такт поется скорее, другой медленнее, иные такты опускаются, другие
прибавляются. То же самое видим и в песнях наших русских слепцов: в
некоторых остаются едва заметные остатки прежней стройности напева; в
других на память о ней осталось только то, что они не просто говорятся,
а напеваются, между тем как в этом напевании нет уже ни малейших следов
мелодии.

Подобное превращение замечаем и в слоге произведений
народной словесности. Рассматривая их в отношении к слогу, а вместе с
тем и к содержанию в том виде, как они представляются теперь у разных
славянских народов, замечаем, что их вообще два рода: одни отличаются
эпической важностью изложения, художественным достоинством образов и
выражений, другие, напротив того, шутливостью, нередко переходящей все
границы приличий, как их понимает сам народ, или даже безобразностью
образов и выражений. Те первые остаются собственностью всего народа,
обоих полов, и повторяются или слушаются стариками всегда одинаково, с
такою же любовью, как и молодежью; эти вторые слышны более там, где
народ позволяет себе не соблюдать привычных условий приличий. У-
некоторых славян более первых и менее последних, у других напротив, но
не всегда так бывало. Чем где более первых, тем там более процветает
народная словесность, все более обогащаясь памятниками, достойными
внимания образованных людей, и с тем вместе более удержались вообще
нравы и обычаи старой народности, а где их менее, там народ менее любит
свою народную словесность, беднее в ней памятниками, не лишенными
художественного смысла, и сохранил менее черт своей племенной
общеславянской народности. Из этого одного можно заключать, что прежде,
когда всюду у славян народные нравы и обычаи не были подвержены влиянию
чуженародности, всюду у славян господствовало эпическое достоинство в
произведениях народной словесности, а вместе с тем и народная
словесность была богаче, необходимее для народа. То же самое
доказывается и уцелевшими древними памятниками народной словесности
славянской и историческими напоминаниями о них. Так, из летописей
чешских и из памятников чешской письменности IX — XIII веков знаем, что
чехи были в то время богаты народными эпопеями, в которых эпическое
достоинство содержания и изложения своей художественностью во всякое
время могло бы удовлетворить самому прихотливому требованию
образованного художника; теперь же чехи в отношении к народной
словесности беднее всех других славян: чех мало и поет, и мало
рассказывает, мало припоминает и пословиц, и тем, что поет и
припоминает в рассказе, редко может порадовать художественный смысл и
свой и другого славянина. А между тем северный сосед чеха,
серб-лужичанин, сохранивший более народности, хотя и более чеха
образованный, все еще любит свои поэтические напевы и рассказы, не
может жить без них и, несмотря на то, что многое уже утратил из
памятников своей народной словесности, все еще богат ими и дорожит в
них эпическим достоинством. Хорутанский словенец и карпатский словак
также дорожат остатками своих старинных эпопей; по этим остаткам можно
судить, что их эпопеи были столько же прекрасны, как и древние чешские.
У поляка уже нет их и в остатках, но из летописцев знаем, что они были
и что в них сохраняла память народа были отдаленной древности. Сербы
богаты эпопеями еще и теперь, изумляя множеством их и художественностью
содержания и слога всякого, кто сколько-нибудь привык понимать значение
народной словесности. Эпическая народная словесность русская достойна
не меньшего внимания; теперь она не так строго подчинена условиям меры
стихотворной, богаче произведениями, сложенными мерной прозой, чем
правильными стихами, но древний характер слога в ней все еще виден, а
содержанием своим она обнимает почти все периоды истории народа. Как у
русских, так и у других славян, сохранивших менее или более любовь к
народной эпопее, сохраняется в той же мере достоинство эпического слога
и в других песнях. Напротив того, чем где менее любви к эпопее, тем
менее там в народной словесности и того достоинства изложения, той
отчетливости в выборе слов и выражений, которой дорожит народ, любящий
свою словесность, как один из необходимейших элементов своей
нравственной жизни. Удаление языка народной словесности от условий,
сохраняющих в нем его эпическое достоинство, приближение к
обыкновенному простому разговору так же важно, как и удаление языка ее
от условий гармонии, от правильности размера. Нельзя при этом не
заметить факта, повторяющегося в истории всех народов: народы, у
которых языки еще не пережили периода превращения своих древних форм,
сохраняют вместе в древними формами языка своего мерность его и
важность изложения даже в простом разговоре. Впоследствии, с утратами
древних форм языка, тратятся постепенно и условия мерности, тот важный
слог, который, несмотря на различие влияния климата, народного
темперамента и других обстоятельств, действующих на развитие народа,
везде видим в древних памятниках словесности народной. Так и в древней
русской словесности народной должно было господствовать эпическое
достоинство слога, гармонировавшее с правильностию размера. Оно
выражалось, как и в древней словесности других славянских народов,
картинностью и отчетливой полнотой отдельных выражений и плавностью
общего склада речи. Свобода опущения союзов, связывающих предложения в
периоды, и свобода употребления предложений сокращенных допускалась так
же, как и передача слов разных лиц, не стесняемая необходимостью
обозначать, кто именно говорит то, что говорится, но и то и другое
далеко не в той мере, как стало после. Склад речи не представлял тех
долгих периодов, которые потом вошли в обычай в языке книг, но не было
в обычае вести речь теми отрывочными предложениями, которых
употребление сделалось так обще тогда, когда плавность эпического слога
подчинилась влиянию слога разговорного. До нас не дошло — сколько до
сих пор известно — произведений древней народной словесности нашей в
неизменном виде, но и из тех сокращений их, которые сохранились в
летописях и повестях, и из тех переделок их, которые сберегла память
народная и старинные книжки, можем судить, что в русском народе было
умение выбирать достойные предметы и содержание для народных эпопей и
что в них было где развиться искусству слога. Что это древнее основание
было прочно, это доказывают и создания народной словесности
последующего времени — XVI и XVII веков — великорусские «былины» о
временах Иоанна Грозного и самозванцев и малорусские «думы» о событиях
униатской войны. Менее художественности изложения и слога видим в
созданиях новых, так же как менее и правильности размера.

Несомненным считать можно, что в то время, когда началась
на Руси письменность христианская и книжная литература, народная
словесность русская была столько же богата содержанием я жизненной
силой, сколько и язык — древними формами и силой выражать народные думы
и были словом мерным и изящным. И как не имела нужды письменность
чуждаться форм народного языка, так не имела она нужды чуждаться и форм
народного слога: слог и язык были одинаково сообразны с требованиями ее
приличий. Не только в подлинных произведениях русских книжников, но и в
переводах, чем они древнее, тем более видим народности в выражении
мыслей и образов. Менее всего была возможна народность слога в
переводах произведений духовной литературы, но и в них встречаются
иногда покушения сохранить ее. Более народности слога видим в поучениях
наших древних учителей, там, где они не передавали дословно чужих
мыслей и выражений, еще более в таких произведениях, как Духовная
Владимира Мономаха, Слово Даниила Заточника, Хождение Даниила Паломника
и т. п. Всего более в летописях и повестях. В летописях она тем более
сильна, чем подробнее пересказаны события, чем более мог летописец
увлекаться своим рассказом. Тою же народностью проникнут слог и Слова о
полку Игореве, хотя на него и налегла в некоторых местах рука книжника
позднейшего времени, как налегла она не раз и на рассказы летописные. В
повести о побоище Мамаевом видим уже борение народного слога с
искусственным книжным; в повести об осаде Пскова — полную победу
последнего. Старание книжников удержать в книге древний язык, поведшее
за собой удаление книжного языка от народного, повело за собой и
удаление от народного слога. А так как творения отцов церкви и
греческих богословов и ученых не могли не цениться более произведений
домашних, так как образцов и языка и слога в то время, когда язык книг
отстал уже от народного, не могли не искать в переводах этих творений,
так же слабо отразивших на себе древнюю народность слога, как усильно
передавших слог подлинников, то в книжной литературе русской не мог не
укореняться все более слог нерусский. Этим преобладанием требований
литературы греческой в книжной литературе средних веков, все более
утверждавшимся, объясняется и то отсутствие в ней стихотворного отдела,
которым она так отличается от литератур западных того времени. С одной
стороны, в Византии не цвело стихотворство, стихотворцев-художников не
было; не было их между книжниками и там, где господствовало влияние
Византийской литературы. Как не было литераторов-стихотворцев на Руси,
так не было их и у сербов православных, и у болгар, между тем как у
сербов в приморье адриатическом расцвело стихотворство уже в XV веке.
Из этого не следует заключать, что и у сербов и болгар, и у нас не было
прежде любви к стихам в народе: песни пелись более чем после, в них
повторялись и дела давно минувших дней, преданья старины глубокой, и
события современные; но книжной литературе, организованной в своем
составе по мерке византийской, до них не было дела. С другой стороны,
между тем как размер народного стиха не мог в ней казаться приличным,
не мог тем более, чем более отделялся язык и слог этого стиха от языка
и слога книжной прозы, не могли утвердиться в ней и размеры стиха,
допущенные пиитикой византийской: они были слишком ненародны, слишком
дики для смысла русского человека. Как не могла русская литература
допустить из народной словесности ничего, что явно противоречило
требованиям литературы византийской, так не могла она допустить и из
византийской того, что явно противоречило народному вкусу. Были,
правда, попытки подражать и греческим стихам, но попытки слабые,
увлекшие очень немногих. До XVI — XVII века литература русская
оставалась без стихотворного отдела. Только с ослаблением византийского
влияния на нашу литературу могло прекратиться в ней отречение от
стихотворного лада, только вследствие сближения русской литературы с
западной Европейской, где господствовали размеры стихов, более сходные
с нашим народным, и где более было развито искусство пользоваться ими
для произведений поэзии, могло возродиться стихотворное направление в
нашей литературе.

Не питаемая народной почвой, литература русская, вместе с
языком своим, отчудилась от народа; удаленная от современности в
отношении к развитию понятий о требованиях вкуса, оставаясь неизменно
при одних и тех же образцах и вместе с творениями, которые навсегда
сохранят свое художественное достоинство, считая за образцы такие
произведения, в которых изложение и образ выражения только в силу
давней привычки могли казаться достойными подражания, она остановилась
в своем развитии. Так должен был окончиться для нее первый период
вместе с первым периодом истории книжного языка…

И как для языка, так и для литературы прежде окончания
этого периода начался новый — период ее возвратного сближения с
народным вкусом, с условиями народной словесности. Между тем как в
народе все более распространялась образованность, все более
пробуждалась и потребность литературы, которая была бы народу своя и по
духу и по языку. Бессознательно стали некоторые ученые вводить народный
элемент в язык книжный; так же бессознательно вводили вместе с народным
языком в литературу и народную мысль. Тому и другому мешало отчасти
сближение с Западом… Влияние византийское еще не окончилось, как
началось влияние западной литературы: сначала новая латинская, позже
немецкая, еще позже французская и английская литература подчинили нашу
литературную деятельность своим требованиям до такой степени, что не
только в XVII — XVIII веках, но даже и позже, даже еще и недавно
считалось у нас необходимым следовать им как безусловным законам и
считать в литературе позволенным только то, что не нарушало их, и все,
что ими дозволяемо было. Как прежде не могло не казаться диким и
противозаконным всякое нововведение, нарушавшее силу веками
утвержденных правил изложения и выражения, так после дико и
противозаконно стало не изменять своих понятий об искусстве писать
сообразно моде, на короткий срок утверждавшей свое господство на
Западе. Это пристрастие к модам литературным, рождающимся и умирающим
вне всякого соотношения с развитием наших домашних понятий о народности
и условиях вкуса или нашей народной образованности, это пристрастие к
чужому западному в литературе остается у нас еще и теперь. Но и теперь
и прежде оно мешало развитию народного вкуса только до некоторой
степени. Во влиянии Запада и то уже было в пользу развития нашей
литературы, что оно утверждало в ней силу современности. Притом же это
не было влияние одного какого-нибудь народа, а соединение нескольких
различных влияний, взаимно одно другое ослаблявших. С развитием
образованности народной каждое из них все более применяемо было ко
вкусу народному и вызывало его косневшую силу к деятельности. Новая
мода убивала силу влияния, защищаемого прежней модой, но убивало только
силу, исчужа пришедшую, а не ту долю народного вкуса, которая
пробуждена была ею к жизни. По этим частным долям вкус народный
проникал все более в литературу, так же как по частным долям медленно
и, однако, все более проникал в книги язык народный. Усиление
народности языка и слога, вкуса и понятий было в литературе нашей
одновременно. И как ни далеки друг от друга кажутся вопрос о развитии
литературы и вопрос о развитии языка, тут они сходятся в один
нераздельный. Главные эпохи нашей новой литературы, эпохи Прокоповича и
Кантемира, Ломоносова и Сумарокова, Державина и Фонвизина, Карамзина и
Крылова, Жуковского и Пушкина — это эпохи развития народности в книжном
языке более даже, чем эпохи усовершенствования литературы по ее
содержанию, эпохи развития народности литературного языка в отношении к
словам и оборотам, к складу и слогу и т. п. Переходя с одной из этих
эпох на другую, наша .литература восходила как по ступеням все выше к
своей цели. Цель еще впереди и далека, но видна. Увлечение Западом
остывает; сознание своих собственных сил зреет все более. Подражать
чужому, как прежде подражали, мы уже не можем, не умеем. Наша ученость
и наша беллетристика, наши взгляды на предметы науки и искусства похожи
на западные, но отличаются от них, так же как и народность наша
отличается от западной. Часто против воли нашей мы остаемся тем, чем
созданы, бессильно стараясь быть иным, и возвышаемся к самобытности,
нимало не поддерживая себя подпорой, на которую стараемся опираться.
Еще народный русский склад речи не считается годным для важных истин
науки, еще народный русский размер слишком прост для высокой поэзии, но
и тот и другой уже получили законность в литературе, уже стали
необходимы Достигнувши самобытности в литературном языке, мы достигнем
самобытности и в литературном вкусе и будем наконец иметь свою русскую
литературу — не по одному звуку, но и по духу. Само собою разумеется,
что как странно, невозможно, не должно достигать в книжном языке полной
простонародности слов и оборотов, отвергая от него все, чего нет в
языке простого народа, и вводя все, что в нем есть, так странно,
невозможно, не должно ограничивать и круг литературных идей только тем,
что не чуждо в этом отношении народу. Останется и вновь прибавится в
нашем книжном языке, чего не было и не будет в языке простого народа, и
все-таки он будет народным по духу, вполне русским; останется и вновь
прибавится и в содержании литературы нашей, чего не было и не будет в
изустной словесности простого народа, и все-таки она будет народной по
духу, вполне русской — будет, когда язык ее сделается народным.

Теперь мы в счастливой поре пути к этой желанной цели. Нет
в литературе нашей деятелей гениальных, одинаково и сильно даровитых, и
образованных, и неусыпных к труду, каковы были в свое время Прокопович,
Ломоносов, Карамзин, но есть много деятелей, приготовляющих своею
деятельностью поприще для преемника этих исполинов нашей литературы.
Деятельность литературная все более получает характер отчетливости,
сознательности, стройности. Стройности мешает, конечно, с одной
стороны, вольное и невольное отрешение большей части ученых литераторов
от старания привлекать к себе общее внимание, с другой стороны —
вольное и невольное отрешение большей части литераторов-беллетристов от
старания писать не для одного дня, от увлечения своим делом, так делом
самого тяжелого из художеств. Одни пишут менее и медленнее, чем бы
должны были и могли, будто жалея расставаться с трудом привычным,
другие гораздо более и скорее, торопясь оканчивать начатое и будто
боясь не начать неначатого. Стройности мешает и недостаток критики: кто
бы мог быть судьею, часто молчит; кто, без обиды себе, сам себя может
считать вне права судьи, часто судит с полной решимостью решать дело
своим приговором. Все, однако, нельзя не видеть стройности в
деятельности литературной. Произведения долголетних трудов выходят одни
за другими постоянно и все чаще; принимаются иногда холодно, оценяются
иногда легкомысленно, но это не ослабляет деятельности преданных таким
трудам. Произведения легкие, как ни спешно пишутся, пишутся нередко с
той внимательностью, которая недалека от художнического навыка и
старания искать лучшего. Пишут не все, кто может, и не всякий может,
кто пишет; но иначе и не может быть там, где в обществе литература
сделалась потребностью и вместе развились литературные понятия: сила
потребности не может не возбуждать охоту трудиться в непризванных, а
сила требований не может не отвлекать от труда и призванных, если они
не уверены в своем умении угодить этим требованиям. С каждым годом
выступают на поприще деятельности литературной новые ряды молодых
людей, у которых дарования подкрепляются основательной образованностью,
знанием языков и литератур иностранных… Литературные мнения в
обществе упрочиваются… Всего утешительнее в нашей современной
литературе направление ученое, все более в ней укореняющееся и
помогающее развитию нашей народной науки русской. Русская история,
памятники русской древности и старины, памятники русской народности,
народная русская словесность, история русской литературы несравненно
более всего другого обращают на себя внимание и литераторов и следящих
за литературой. Не мог вне этого внимания остаться и русский язык — для
одних как орудие литературы, для других как предмет науки. Академия не
напрасно поспешила изданием словаря, в котором все нуждались, и
деятельно продолжает свои труды, зная, как они необходимы при
современном состоянии литературы, а между тем постоянно появляются
труды частные, обогащающие новыми материалами и исследованиями науку
русского языка. Не забыта, между прочим, и история русского языка.
Карамзин первый указал на эту часть русской науки. Востоков,
Калайдович, Греч, Рейф, Павский, Давыдов, Полевой, Надеждин, Погодин,
Шевырев, Снегирев, Сахаров, Бередников, Катков, Буслаев, Аксаков и
другие содействовали к развитию понятий о ней — одни изданием
памятников языка, другие замечаниями о развитии его строя и состава.
Запас пособий для истории русского языка уже довольно велик; он все
более увеличивается под покровом правительства, заботящегося об издании
памятников отечественной старины; в то время, когда вся русская наука
вызывается к свету постоянно возрастающим к ней сочувствием общества,
история русского языка, как необходимая часть русской науки, не может
остаться в тени. Время для ее обработки настало, и не напрасны будут
усилия всякого, кто с любовью посвятит ей свое время, знания и
дарования. Не напрасны, потому что для одних предварительных труды по
истории русского языка надо много времени и многих дарований. Труды эти
разнообразны и не для всякого легки, требуют много навыка и терпения,
много внимательности и осторожности, много любви к филологическим
работам, хотя и важным но, по-видимому, мелочным, скоро утомляющим
того, кто за ними забывает о цели, к которой ведут они. Для того, чтобы
материалы для истории русского языка были приготовлены вполне, нужно
многое…

Каждый из старых памятников языка должен быть разобран
отдельно в отношении лексикальном, грамматическом и
историко-литературном. По сличении лучших списков надобно составить для
него особенный полный и подробный словарь, не пропуская ни одного
слова, ни одного оттенка его значения, и особенную полную и подробную
грамматику, не пропуская ни одной формы, ни одной особенности формы. В
том и другом должно быть отмечено влияние чужестранных языков. То же
влияние иностранных элементов должно быть отмечено и при
историко-литературном разборе памятника со стороны его содержания,
изложения и слога.

По каждому из наречии русских и их местных оттенков должны
быть составлены отдельно словари и сборники образцов из песен,
пословиц, сказок, разговоров и т. п. и для каждого отдельно особенная
грамматика с разбором памятников народной словесности в отношении к
слогу, мере, формам изложения и содержанию. Развитие языка в местные
видоизменения должно быть исследовано в частных монографиях так же
отчетливо, как и развитие языка повременное по памятникам, оставшимся
от разных веков. Влияние элементов иностранных должно быть отличено в
каждом наречии и местном говоре отдельно.

Современный язык литературы и образованного общества
должно разобрать также отдельно и подробно, в отношениях лексикальном,
грамматическом, литературном, не забывая ни писателей образцовых,
заботившихся о своем языке и слоге, ни писателей небрежных,
бессознательно повторявших худое и хорошее из привычек языка книг и
общества, не забывая также влияния иностранного, вольно и невольно
проникавшего в состав и формы языка, в слог и т. д.

Только вследствие такого отчетливого монографического
перебора памятников языка старого и современного, книжного и народного
возможно составление исторического словаря и исторической грамматики; и
только вследствие соображения материалов, собранных в таком словаре и в
такой грамматике, возможно приступить к полной и подробной истории
языка. Не помешают, конечно, попытки написать историю языка и прежде
полной обделки всех этих материалов, но ранее или позже материалы
должны быть приготовлены…

И всех этих материалов будет еще мало для того, кто
займется историей русского языка, как трудом, достойным своего предмета
по исполнению. Русский язык не может быть рассматриваем исторически
отдельно от других соплеменных наречий и сродных языков; несмотря на
множество филологических трудов иностранных, которые облегчат сличения
русского языка с другими, придется трудиться и самим русским, дополняя
массу собранных материалов. Так, между прочим, по некоторым из наречий
славянских еще нет словарей и грамматик, годных для филолога, и едва ли
кто другой, кроме русских филологов, может за них взяться. И общим
сравнительным словарем всех славянских наречий заняться едва ли кому
удобнее, как русскому ученому, который всегда может посвятить себя
этому огромному труду…

Разнообразны и огромны труды, без которых невозможно
написать полную историю русского языка, но и сама она так важна, так
необходима, так достойна общего внимания, что для трудов этих всегда
будут люди с умением и охотой за них взяться… И раньше или позже
из-под пера писателя, овладевшего совестливо и отчетливо вопросами
истории русского языка и средствами для их решения, она выйдет
картиной, столько же богатой содержанием, сколько и занимательной для
всех нас, любящих свое отечество и его прошедшее.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹
[Pott. Et. Forsch. II. 359–360.
Grimm. Urspr. 24–25. — L. Benloew (De quelques caracteres du langage
primitif. Paris 1863) доказывает, что первичные языки были односложные,
что м. пр. китайский и сохранил доселе.]

²
П[ Здесь же место вниманию к ъ и ь, как к гласным кратким, противоположным с долгими.

³
[ Соотношение между д и жд, т и шт представляет в наречиях русских особенные обстоятельства:

⁴
[ Шафарик (Cas. Cas. Mus. 1847. 167 и след.) предположил, что была и особенная форма будущего: измишѫ (tabescam) от мити, минѫти, обрьснѫ (tondam) - от брити, tondere, пласнѫ (ardebo) будто бы от плати. Впрочем примеров найдено мало, и те еще ничего положительно не доказывают: обрьснѫ съ обрьснѫти (ср. брисати), пласнѫ съ пласнатѫ суть глаголы вида совершенного, для которого настоящее есть будущее.

⁵
[ ть в 3-м лице прош. сов.: Изверже его изъ землѣ
Ростовьскr, отъиметь отъ него умъ (Лавр. л. 1169 г.). Так же читать,
кажется, надобно: Изъ негоже озера (Ильмеря) потечеть Волховъ и
вътечеть... внидеть...
Възяша градъ Кы~въ... а кого доидеть рука, цьрньця ли цьрницѣ
ли, попъ ли, попадье ли, а ты ведоша въ поганы" (Новг. 1 л. 1203 г.)
Изыма дворяне и посадника оковаша, а товары ихъ кого рука доидеть (т.
ж. 1210 г.).]

⁶
[Нельзя опустить из виду и смягчение нового времени; в великорусском и польском всякая согласная смягчается перед е и и; это есть и в хорутанском (Каринт.): шитро вместо хытро.]

⁷
[Оставляю термин, к которому все привыкли, хотя он и не выражает идеи, как не выражают подлинной идеи и многие другие термины.]

⁸
[Рассматривая занятие иностранных слов, надобно заметить и занятие иностранных форм словообразования. Вспомним наше русское ировать: вояжировать, меблировать, гармонировать. Это ир есть немецкое ir. Это ir занято было у немцев и французами.]

ЧТО ТАКОЕ НАУКА О ЯЗЫКЕ?

§ 1. На земном шаре существуют тысячи различных языков. И все же мы
говорим не только о “языках”, но также о “языке” — человеческом языке как о
чем-то едином. Мы вправе поступать так потому, что при всех громадных различиях
между языками они все в самом главном имеют между собой много общего.

Каждый язык — достояние какого-то коллектива и тем самым — явление
общественно-историческое. Каждый язык — непременное условие развития
человеческой культуры, поразительное по тонкости и совершенству орудие общения,
непревзойденное средство формирования мысли и передачи ее другим людям.

Каждый язык пользуется для выражения мысли звуками, произносимыми человеком.
Каждый язык членоразделен: нормальное высказывание на любом из языков членится
на элементы, повторяющиеся в других комбинациях в составе других высказываний.
Каждый язык обладает обширным набором таких повторяющихся элементов и гибкой
системы правил, по которым эти элементы соединяются в осмысленные высказывания.

Языковедение (языкознание, лингвистика) — наука, изучающая языки (в принципе
— все существующие, когда-либо существовавшие и могущие возникнуть в будущем), а
тем самым и человеческий язык вообще. Как всякая наука, языковедение возникло в
связи с практическими потребностями, но постепенно развилось в сложную и
разветвленную систему дисциплин как теоретического, так и прикладного характера.
Внутри теоретического языковедения условно различают частное и общее.

Частное языковедение занимается отдельным языком (русским, английским,
узбекским и т. д.) или группой родственных языков (скажем, славянскими языками).
Оно может быть синхроническим, описывающим факты языка в какой-то момент его
истории (чаще всего — факты современного языка), либо диахроническим
(историческим), прослеживающим развитие языка на протяжении определенного
отрезка времени. Разновидностью диахронического языковедения является
сравнительно-историческое, выясняющее путем сравнения родственных языков их
историческое прошлое.

Общими особенностями человеческого языка занимается общее языковедение. Оно
исследует сущность и природу языка, проблему его происхождения и общие законы
его развития и функционирования, оно также разрабатывает методы исследования
языков. В рамках общего языковедения выделяется типологическое языковедение,
осуществляющее сопоставление между собой как родственных, так и неродственных
языков, сопоставление, направленное на выяснение общих закономерностей языка.
Общее и, в частности, типологическое языковедение выявляет и формулирует
языковые универсалии, т. е. положения, действительные для всех языков мира
(абсолютные универсалии) или для значительного большинства языков
(статистические универсалии).

Абсолютными универсалиями являются, например, следующие утверждения: 1) во
всех языках существуют гласные и согласные звуки; 2) на всех языках люди говорят
предложениями; 3) во всех языках есть имена собственные; 4) если в данном языке
существует различие по грамматическому роду, то в нем обязательно существует
различие и по числу. Пример статистической универсалии: почти во всех языках в
местоимениях различается не менее двух чисел (исключения: древний и современный
яванский).

Одной из важных задач общего языковедения является научное определение
понятий, которыми пользуется языковедение,— таких, например, как упомянутые выше
“гласный” и “согласный”, “предложение”, “имя собственное” и т. п.

Прикладное языковедение также решает и частные задачи, касающиеся одного
языка, и задачи, принципиально приложимые к материалу любого языка: создание и
усовершенствование письма; обучение письму, чтению, культуре речи, неродному
языку; создание систем автоматического перевода, автоматического поиска,
аннотирования и реферирования информации, создание систем, обеспечивающих
общение человека с машиной на естественном языке.

Для филолога языковедение является одной из важнейших наук, наукой
“профилирующей”, т. е. формирующей филолога как специалиста в своей области.
Курс “Введение в языкознание” есть начальный, элементарный курс общего
языковедения, дающий первые сведения о языке вообще, о его структуре, об
основных понятиях и терминах языковедения, без знания которых невозможно
серьезно заниматься ни одним языком.

§ 2. Языковедение тесно связано со многими другими науками. Прежде
всего, конечно, с философией, изучающей наиболее общие законы природы, общества
и мышления.

Так как язык — явление общественно-историческое, языковедение входит в круг
наук о человеческом обществе и человеческой культуре. таких, как социология,
история, этнография, археология.

Так как язык непосредственно связан с человеческим сознанием, мышлением и
психической жизнью, языковедение имеет тесные связи с логикой и психологией, а
через психологию также с физиологией высшей нервной деятельности. Изучение
проблем происхождения и раннего развития языка осуществляется языковедением в
контакте с антропологией.

Языковедение в ряде точек соприкасается с литературоведением, поэтикой и
фольклористикой, объединяясь с ними в комплексную дисциплину — филологию,
изучающую язык, литературу и культуру данного народа в их взаимосвязях.

Так как наша речь воплощается в звуках, важные области языковедения связаны с
акустикой — разделом физики, изучающим звук, а также с анатомией и физиологией
органов речевого звукообразования в человеческом организме.

Наконец, решая разнообразные прикладные задачи, языковедение взаимодействует
с педагогикой и методикой, с медициной, а в наши дни все в большей мере с такими
науками, как математическая логика, статистика, теория информации и кибернетика.

В последние десятилетия в результате взаимодействия языковедения с другими
науками возникли новые научные дисциплины на стыке традиционных областей знания
— социолингвистика, психолингвистика, математическая лингвистика и некоторые
другие.

ГЛАВА I

CУЩНОСТЬ ЯЗЫКА: ЕГО ОБЩЕСТВЕННЫЕ ФУНКЦИИ И ЕГО ВНУТРЕННЯЯ СТРУКТУРА

1. ЯЗЫК—ВАЖНЕЙШЕЕ СРЕДСТВО ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОБЩЕНИЯ, ОРУДИЕ ФОРМИРОВАНИЯ И
ВЫРАЖЕНИЯ МЫСЛИ

а) Общение языковое и неязыковое

§ 3. Общение в широком смысле слова существует не только в
человеческом обществе, но и в животном мире, а в наши дни мы должны также
учитывать общение человека с машиной. Во всех случаях общение есть передача
некоторой информации, преднамеренно или же непроизвольно посылаемой отправителем
и воспринимаемой получателем. Анализируя факты или процессы общения, следует
различать в нем два плана: выражение, точнее, способ, или форму выражения
(например, движение кончика хвоста у кошки) и стоящее за этим выражением
содержание передаваемой информации (возбужденность животного).

§ 4. У животных общение основывается главным образом на врожденных,
передаваемых по наследству (в меньшей мере на выработавшихся у данных особей)
реакциях на определенные стимулы. Каждый раз, когда общение осуществляется, оно
зависит от присутствия стимула в данной конкретной ситуации. Так, животное,
заметившее грозящую опасность, кричит и тем самым предупреждает об опасности все
стадо. Но этот крик обусловлен не осознанным намерением передать соответствующую
информацию, а непроизвольной реакцией на возникшее у животного чувство страха. И
другое животное, услышав этот крик, как бы “заражается” тем же чувством и
начинает вести себя определенным образом. Поведение как отправителя, так и
получателя информации не выходит здесь, используя терминологию великого русского
физиолога И. П. Павлова (1849—1936), за рамки “первой сигнальной системы”, т. е.
системы безусловных и связанных с ними условных рефлексов — “ответов” животного
на поступающие извне раздражения.

§ 5. Человеческое общение — феномен, глубоко отличный от того, что мы
наблюдаем в мире животных, качественно более сложный. Человеческое общение
осуществляется главным образом с помощью звукового языка (а также с помощью
письма и в других — производных по отношению к языку — формах, см. § 6). Вместе
с тем заметную роль в общении людей играют и невербальные (неязыковые) формы, в
своих истоках общие у человека и животного.

Языковое общение составляет, по И. П. Павлову, “вторую сигнальную систему
действительности”, надстраивающуюся над первой, общей у человека с животными.
Языковое общение всегда основывается на усвоении (стихийном или сознательном)
данного языка участниками общения, не на врожденном, а на приобретенном знании.
За редкими исключениями языковое общение носит преднамеренный, осознанный
характер и, что очень важно, осуществляется не только как прямая реакция на
непосредственно наличный стимул. Это значит, что, пользуясь языком, можно
отвлечься от ситуации, говорить о том, чего в данную минуту нет, о прошлом и
будущем, обобщать и строить предположения, т. е. мыслить, можно обращаться к
воображаемому собеседнику и т. д. Содержание информации, передаваемой языком, в
принципе безгранично, как безгранично само человеческое познание.

Языковое общение выступает как качественно особый обмен информацией — не
просто сообщение каких-то фактов или передача связанных с ними эмоций, но и
обмен мыслями по поводу этих фактов. Иной характер носит невербальное общение
людей, представленное прежде всего непроизвольными проявлениями эмоций в форме
смеха, плача, некоторых телодвижений, а далее — уже сознательной имитацией
подобных проявлений и условными или ставшими во многом условными (и разными у
разных народов) мимикой и жестикуляцией. Сюда же относятся явления, реализуемые
в процессе речи, но обусловленные физическим или эмоциональным состоянием
говорящего и от его воли, как правило, не зависящие,— изменения тембра голоса,
темпа и плавности речи, дрожь в голосе.

Неязыковые формы общения генетически старше, чем звуковой язык, и у ребенка
они также появляются в более раннем возрасте, чем пользование языком. Мимика и
жест порой ярче и, так сказать, достовернее, чем слово, могут выразить чувство
или волевое побуждение, но они сами по себе не способны выразить мысль, по
крайней мере мало-мальски сложную, отчетливую и логически расчлененную (мы
сейчас отвлекаемся от специальных “ручных языков” для глухонемых, о чем см. §
6). При пользовании звуковым языком мимика и жесты играют подсобную роль,
сопровождая и своеобразно дополняя устную речь.

§ 6. Письмо в своих истоках, как мы увидим (§ 267 и след.), не было
связано с фиксацией языковых высказываний, но в дальнейшей истории общества оно
становится второй формой языка, особой разновидностью языкового общения,
преодолевающей пространство и время. Специфическими “отпочкованиями” языка (и
письма) являются также построенные человеком искусственные системы общения,
применяемые в отдельных областях жизни и производственной деятельности,— разного
рода сигнализация (дорожная, железнодорожная и т. д.), специальные коды и шифры,
далее — символические “языки” науки (системы символов, применяемых для записи
химических реакций, математических операций и т. д.), “языки программирования”
(системы знаков, служащие для ввода и обработки информации в
электронно-вычислительных машинах). Использование всех этих специальных систем
предполагает предварительное усвоение “правил игры” участниками общения, причем
это усвоение происходит на базе общения языкового. Сюда же относятся и “ручные
языки” для глухонемых. Хотя план выражения в этих “языках” строится из движений
рук, пальцев, мускулатуры лица, по существу это лишь “перевод в другую материю”
единиц звукового (и письменного) языка.

Особое место в ряду форм человеческого общения занимает искусство.

б) Функции языка

§ 7. В языкознании слово “функция” обычно употребляется в смысле
‘производимая работа’, ‘назначение’, ‘роль’. Первейшей функцией языка является
коммуникативная (от лат. communicatio ‘общение’), его назначение — служить
орудием общения, т. е. в первую очередь обмена мыслями. Но язык не только
средство передачи “готовой мысли”. Он и средство самого формирования мысли. Как
говорил выдающийся советский психолог Л. С. Выготский (1896— 1934), мысль не
просто выражается в слове, но и совершается в слове. С коммуникативной функцией
языка неразрывно связана вторая его центральная функция — мыслеформирующая. Имея
в виду эту функцию, крупнейший языковед-мыслитель первой половины XIX в.
Вильгельм Гумбольдт (1767—1835) называл язык “образующим органом мысли”.
Органическое единство двух центральных функций языка и непрерывность его
существования в обществе делают язык хранителем и сокровищницей
общественно-исторического опыта поколений.

Соотношение языка и мышления мы подробнее рассмотрим ниже. Что же касается
коммуникативной функции языка, то в науке выделяют ее отдельные стороны, иначе
говоря, ряд более частных функций: констатирующую — служить для простого
“нейтрального” сообщения о факте (ср. повествовательные предложения),
вопросительную — служить для запроса о факте (ср. вопросительные предложения,
вопросительные слова), апеллятивную (от лат. appello ‘обращаюсь к кому-л.’) —
служить средством призыва, побуждения к тем или иным действиям (ср. формы
повелительного наклонения, побудительные предложения), экспрессивную — выражать
(подбором слов или интонацией) личность говорящего, его настроения и эмоции,
контактоустанавливающую — функцию создания и поддержания контакта между
собеседниками, когда передачи сколько-нибудь существенной информации еще (или
уже) нет (ср. формулы приветствия при встрече и прощании, обмен репликами о
погоде и т. п.), метаязыковую — функцию истолкования языковых фактов (например,
объяснение значения слова, непонятного для собеседника), эстетическую — функцию
эстетического воздействия. Особое место занимает функция индикатора (показателя)
принадлежности к определенной группе людей (к нации, народности, к той или иной
профессии и т. д.). В случае сознательного использования этой функции она
превращается в своеобразное средство самоопределения индивида в обществе.

В конкретных высказываниях частные функции языка обычно выступают в
разнообразных сочетаниях друг с другом. Высказывание, как правило,
многофункционально. Яркая экспрессия может быть и в побудительном предложении, и
в вопросе, и в формуле приветствия, и при констатации факта, и при объяснении
слова, оказавшегося непонятным; предложение, повествовательное по форме
(например, Уже поздно), может содержать скрытое побуждение, т. е. выполнять
апеллятивную функцию.

в) Язык и речь

§ 8. Человеческий язык существует в виде отдельных языков — русского,
английского, китайского и многих других. Ну, а в каком виде существует каждый
отдельный язык?

Конечно же, не в виде составленных учеными словарей и грамматик. Ведь словари
и грамматики составлены далеко не для всех языков. Там же, где они составлены,
даже лучшие из них дают, очевидно, лишь более или менее приближенное и далеко не
полное отражение того, что существует в языке объективно, т. е. независимо от
описывающих его ученых. Можно сказать, что язык существует в сознании его
носителей. Но и такой ответ не может удовлетворить нас. Подумаем, как возникает
язык в сознании каждого отдельного человека. Мы уже говорили, что он не является
“врожденным”, переданным по наследству. Термин “родной язык” не значит
“врожденный”, а значит только “усвоенный в раннем детстве”. В сознание каждого
человека язык проникает, безусловно, “извне”, проникает потому, что этим языком
пользуются другие люди, окружающие. По их примеру им начинает с детства
пользоваться и сам данный человек. И, с другой стороны, язык постепенно
забывается, а в конце концов и начисто исчезает из памяти (даже и родной язык),
если человек почему-либо перестает им пользоваться. Из всего этого явствует, что
о подлинном существовании языка можно говорить лишь постольку, поскольку им
пользуются. Язык существует как живой язык, поскольку он функционирует. А
функционирует он в речи, в высказываниях, в речевых актах.

Разграничение понятий “язык” и “речь” впервые в четкой форме было выдвинуто и
обосновано швейцарским лингвистом Фердинандом де Соссюром (1857—1913),
крупнейшим теоретиком в области общего языковедения и одним из зачинателей
современного этапа в развитии нашей науки. Затем понятия эти были глубже
разработаны другими учеными, в частности у нас акад. Л. В. Щербой (1880—1944) и
его учениками. Заметим, что под речью (у Соссюра “la parole”) современное
языковедение понимает не только устную речь, но также и речь письменную. В
широком смысле в понятие “речь” включается и так называемая “внутренняя речь”,
т. е. мышление с помощью языковых средств (слов и т. д.), осуществляемое “про
себя”, без произнесения вслух.

Отдельный акт речи, речевой акт, в нормальных случаях представляет собой
двусторонний процесс, охватывающий говорение и протекающие параллельно и
одновременно слуховое восприятие и понимание услышанного. При письменном общении
речевой акт охва-тывает соответственно писание и чтение (зрительное восприятие и
понимание) написанного, причем участники общения могут быть отдалены друг от
друга во времени и пространстве.

Речевой акт есть проявление речевой деятельности. В речевом акте создается
текст. Лингвисты обозначают этим термином не только записанный, зафиксированный
так или иначе текст, но и любое кем-то созданное (все равно — записанное или
только произнесенное) “речевое произведение” любой протяженности — от
однословной реплики до целого рассказа, поэмы или книги. Во внутренней речи
создается “внутренний текст”, т. е. речевое произведение, сложившееся “в уме”,
но не воплотившееся устно или письменно.

Почему произнесенное (или написанное) высказывание в нормальном случае будет
правильно понято адресатом?

Во-первых, потому, что оно построено из элементов, форма и значение которых
известны адресату (скажем для простоты — из слов, хотя элементами высказывания
можно считать, как мы увидим, и другие единицы).

Во-вторых, потому, что эти элементы соединены в осмысленное целое по
определенным правилам, также известным (правда, во многом интуитивно) нашему
собеседнику или читателю. Владение этой системой правил позволяет и строить
осмысленный текст, и восстанавливать по воспринятому тексту его содержание.

Вот эти-то элементы высказывания и правила их связи как раз и являются языком
наших участников общения, частями их языка, т. е. языка того коллектива, к
которому данные индивиды принадлежат. Язык (у Соссюра “la langue”) того или
иного коллектива и есть находя-щаяся в распоряжении этого коллектива система
элементов — единиц разных ярусов (слов, значащих частей слов и т. д.) плюс
система правил функционирования этих единиц, также в основном единая для всех,
пользующихся данным языком. Систему единиц называют и инвентарем языка; систему
правил функционирования единиц, т. е. правил порождения осмысленного
высказывания (а тем самым и правилего понимания грамматикой этого языка .
Соотношение языка и речи и их отдельных аспектов иллюстрирует рис. 1.

§ 9. Ясно, что в речевых актах и в текстах как инвентарь, так и
грамматика языка существуют, можно сказать, в “распыленном виде”: в каждом
отдельном предложении представлены какие-то элементы из инвентаря языка и
использован ряд правил грамматики. При этом некоторые из этих элементов и правил
применяются часто, на каждом шагу, повторяются в тысячах и миллионах
высказывании, другие используются реже, третьи — совсем редко. Задача лингвиста
— разобраться в том “хаосе языковых фактов”, который представляет собой речь,
выявить и взять на учет все элементы инвентаря все действующие правила
грамматики и точно описать их, одним словом “вышелушить” из речи объективно
заложенный и скрытый в ней язык’ недоступный как целостная система
непосредственному наблюдению но стоящий как своего рода абстрактная сущность за
конкретностью и бесконечным многообразием явлений речи.

Наука вообще, как правило, идет от явления, от непосредственной данности к
сущности, к внутренним закономерностям и связям. Не составляет в этом отношении
исключения и наука о языке. Когда лингвист исследует живой язык, ему даны не
только тексты — устные или письменные, но и возможность наблюдать речевые акты
носителей данного языка. Кроме того, как подчеркнул Л. В. Щерба, лингвист может
в этом случае экспериментировать, т. е. создавать сам слова, грамматические
формы и целые тексты на исследуемом языке и проверять приемлемость и понятность
созданного, привлекая живых носителей данного языка (в том числе и себя самого,
если объектом изучения является родной язык исследователя). Если же изучается
мертвый язык, т. е. такой, которым уже никто не пользуется (по крайней мере в
качестве основного средства общения), например латынь, древнегреческий,
старославянский и т. д., ученый располагает только письменными текстами, более
или менее ограниченными по объему (иногда даже только отдельными словами или
формами, так пли иначе сохраненными в текстах других языков). Ни наблюдения за
актами общения, ни эксперимент здесь уже невозможны.

Что касается природных носителей живых языков, то у них владение языком
создается постепенно, начиная с раннего детства, и создается в принципе тем же
путем, каким идет и ученый лингвист: каждый человек познает свой родной язык,
“добывая” его из речи. Только процесс этого добывания носит в этом случае не
вполне осознанный характер, протекает в основном интуитивно, особенно в детстве.
Слушая речь окружающих, т. е. встречаясь с различными высказываниями,
произносимыми в той или иной ситуации, ребенок постепенно научается связывать с
повторяющимися элементами этих высказываний определенные смыслы, т. е. начинает
понимать и выделять эти элементы, запоминает, а позже начинает и сам
воспроизводить их в соответствующих ситуациях. Шаг за шагом он усваивает и
практически применяет правила комбинирования этих элементов и так незаметно
овладевает системой родного языка. Известную роль играет и целенаправленное
сообщение взрослыми ребенку тех или иных элементов инвентаря (слов), а на более
поздних этапах — и правил грамматики. Но в основном знание родного языка все же
добывается индивидом из собственного речевого опыта; в процессе переработки
данных этого опыта из всей массы услышанного, а затем и прочитанного неуклонно и
постепенно отбирается, обобщается и складывается в систему все повторяющееся,
все более или менее устойчивое и все это тут же проверяется на практике,
“пускается в ход” в новых и новых высказываниях. Так “сырой” речевой опыт
индивида превращается в его “организованный” языковой опыт, и в сознании
человека вырабатывается почти автоматический механизм владения родным языком и
“контролер” этого механизма — так называемое языковое чутье, или “языковая
компетенция”.

Язык и речь различаются так же, как правило грамматики и фразы, в которых
использовано это правило, или слово в словаре и бесчисленные случаи употребления
этого слова в разных текстах. Речь есть форма существования языка. Язык
функционирует и “непосредственно дан” в речи 1 . Но в отвлечении от речи, от
речевых актов и текстов всякий язык есть абстрактная сущность.

§ 10. Абстрактный характер языка можно ясно показать также на его
отдельных элементах. Возьмем, например, следующий текст, начало известного
стихотворения Пушкина:

Ворон к ворону летит,
Ворон ворону кричит…

Сколько слов в этом отрывке? Можно ответить, что семь. Отвечая так, мы
говорим о “речевых словах” или отдельных “словоупотреблениях”, о конкретных
экземплярах слов в тексте. Можно ответить, что пять (ворон, к, ворону, летит,
кричит). В этом случае мы уже перешли от речи к языку, так как считаем два
экземпляра формы ворон за одно слово и два экземпляра формы ворону также за одно
слово. Таким образом, мы уже отвлекаемся от конкретных экземпляров и считаем
некие абстрактные единицы — словоформы. Словоформа представляет собой абстракцию
“первой степени”. Но мы можем пойти дальше, к абстракции “второй степени” и
сказать, что здесь всего четыре слова: в этом случае мы уже считаем две
словоформы ворон и ворону за одну единицу, т. е. говорим о слове ворон,
отвлекаясь от его грамматических видоизменений — отдельных словоформ. Слово,
понимаемое в этом смысле, называют “лексемой”. Лексема, таким образом, есть
слово как абстрактная единица в системе данного языка.

Ниже мы увидим, что аналогичное различение конкретного речевого “экземпляра”,
более абстрактного языкового “варианта” и еще более абстрактной языковой
единицы, так называемого “инварианта”, проводится и по отношению к другим
элементам языка.

§ 11. К середине XX века рядом с языковедением, издавна
изучающим речевую деятельность и текст с целью понять и описать лежащий в их
основе язык (языковую систему), сложилась еще одна наука, исследующая речевую
деятельность человека под другим углом зрения. Это наука психолингвистика —
пограничная дисциплина, развившаяся на стыке языковедения и психологии. Она
изучает — в первую очередь экспериментальными методами — психические
закономерности порождения и восприятия речевых высказываний; механизмы,
управляющие этими процессами и обеспечивающие владение и овладение языком;
наконец, вообще языковую способность человека в широком контексте его
психических и интеллектуальных способностей.

г) Взаимоотношение языка и мышления.

§ 12. Будучи, как сказано, орудием закрепления, передачи и хранения
информации, язык тесно связан с мышлением, со всей духовной деятельностью людей,
направленной на познание объективно существующего мира, на его отображение
(моделирование) в человеческом сознании. Вместе с тем, образуя теснейшее
диалектическое единство, язык и мышление не составляют, однако, тождества: они
разные, хотя и взаимосвязанные явления, их области пересекаются, но не совпадают
полностью.

§ 13. Так же, как и общение (см. § 5—6), мышление может быть
вербальным и невербальным. Невербальное мышление осуществляется с помощью
наглядно-чувственных образов, возникающих в результате восприятия впечатлений
действительности и затем со-храняемых памятью и воссоздаваемых воображением.
Невербальное мышление представлено в той или иной степени уже у некоторых
животных, и именно это обеспечивает животному правильную ориентировку в ситуации
и принятие целесообразного решения. Высокоразвитые формы невербального мышления
(в сочетании с мышлением вербальным) находим у человека. Так, невербальной
является мыслительная деятельность при решении творческих задач технического
характера (например, связанных с пространственной координацией и движением
частей механизма). Решение подобных задач обычно не протекает в формах
внутренней (и тем более внешней) речи. Это — особое “техническое”, или
“инженерное”, мышление. Близко к этому мышление шахматиста. Особый тип
наглядно-образного мышления характерен для творчества живописца, скульптора,
композитора.

Вербальное мышление оперирует понятиями, закрепленными в словах, суждениями,
умозаключениями, анализирует и обобщает, строит гипотезы и теории. Оно протекает
в формах, установившихся в языке, т. е. осуществляется в процессах внутренней
или (при “размышлении вслух”) внешней речи. Можно сказать, что язык определенным
образом организует знания человека о мире, расчленяет и закрепляет эти знания и
передает их последующим поколениям. Понятийное мышление может опираться и на
вторичные, искусственные языки, на построенные человеком специальные системы
общения. Так, математик или физик оперирует понятиями, закрепленными в условных
символах, мыслит не словами, а формулами и с помощью формул добывает новое
знание.

Учет всех этих фактов говорит о том, что мышление человека многокомпонентно,
что оно есть сложная совокупность различных типов мыслительной деятельности,
постоянно сменяющих и дополняющих друг друга и нередко выступающих в синтезе, во
взаимопереплетении. Вербальное, речевое мышление является, таким образом, лишь
одним из компонентов человеческого мышления, хотя и важнейшим.

§ 14. Чрезвычайная сложность структуры человеческого мышления
подтверждается и современными данными о работе головного мозга человека.
Принципиальная особенность нашего мозга состоит в так называемой функциональной
асимметрии, т. е. в определенной специализации функций левого и правого
полушарий. У большинства людей в левом полушарии расположены зоны порождения и
восприятия речи, так называемые зоны Брока и Вернике (см. § 43 и 46), таким
образом, левое полушарие является “речевым”, а тем самым, обычно, и
“доминантным” (т. е. “главенствующим”), точнее, оно ответственно за
логико-грамматич ескую расчлененность и связность нашей речи, за ее форму, а
также, по-видимому, и за абстрактную лексику, короче — за аналитическое,
абстрактное мышление. При афазиях (нарушениях речи), обусловленных травмами
левого полушария, речь теряет грамматическую правильность и плавность (причем
по-разному, в зависимости от того, какие участки коры поражены — лобновисочные
или задневисочные). В противоположность левому правое полушарие теснее связано с
наглядно-образным мышлением, со зрительными, пространственными, звуковыми или
иными образами, а специально в области языка — с предметными значениями слов,
особенно конкретных существительных. Оно характеризуется нерасчлененным, но зато
и более целостным восприятием мира и является источником интуиции. При
заболеваниях и травмах, поражающих правое полушарие, грамматическая правильность
высказываний может сохраняться, но речь становится бессмысленной. Интерес-но,
что в детском возрасте асимметрия мозга еще не проведена полностью и в случае
частичного поражения того или иного участка коры головного мозга другие участки
могут взять на себя его функции. Вообще в норме оба полушария работают в
непрерывном контакте друг с другом, совместной работой обеспечивая все поведение
человека, его мышление и речь.

§ 15. Язык связан со всей психической деятельностью человека, т. е. не
только с мыслью, но также с чувством и волей. В частности, у ребенка первые
проявления речи направлены не столько на осуществление познавательной
деятельности, сколько на выражение волевых побуждений и требований, обращенных к
окружающим (доминирует апеллятивная функция). Можно сказать, что на раннем этапе
младенчества развитие речи и интеллектуальное развитие еще мало связаны друг с
другом. Но постепенно обе линии развития объединяются и примерно с двухлетнего
возраста язык становится важнейшим средством формирования мысли ребенка и его
приобщения к опыту взрослых.

§ 16. Множественность и чрезвычайное разнообразие языков мира
нисколько не подрывают принципиального единства человеческого мышления, единства
законов логики, по которым протекает мыслительная деятельность; однако инвентарь
понятий, зафиксированных в словах и грамматических формах, конечно, отличается
от языка к языку (подробнее см. в § 107—108). Хотя в речи и в языке все
подчинено задаче выражения смыслового содержания и тем самым одухотворено
мыслью, некоторые стороны в структуре языка и в процессах речевой деятельности
связаны с формулируемой в высказывании мыслью лишь очень косвенно, через целую
цепочку посредствующих звеньев. Иногда языковая форма отражает “вчерашний день”
мышления, не современные логические понятия, а понятия, ушедшие в прошлое.
Элементарный пример: мы говорим солнце взошло, солнце село, хотя прекрасно
знаем, что не Солнце вращается вокруг Земли, а Земля вокруг Солнца. Более
сложный случай: принадлежность в русском языке, например, глагола колю к I, а
глагола хвалю ко II спряжению определяется, конечно, не какими-либо различиями в
мысли, в логических категориях, к которым относятся соответственно понятия’
‘колоть’ и ‘хвалить’, а исключительно языковой традицией; мы можем предполагать,
что в своих далеких истоках различие I и II спряжений было как-то связано со
смысловыми различиями, но сейчас от этих смысловых различий не осталось и следа.

д) Язык и общество

§ 17. Язык всегда—достояние коллектива. Организация совместной
трудовой деятельности, функционирование социальных институтов, развитие культуры
имеют своим непременным условием постоянное и активное речевое общение членов
коллектива. В громадном большинстве случаев коллектив людей, говорящих на одном
языке (“языковая общность”), —это коллектив этнический (нация, народность,
племя). Языки некоторых этнических коллективов используются и как средство
межэтнического общения. Так, русский язык является национальным языком русских и
одновременно языком межнационального общения ряда других наций и народностей.
Русский язык является также одним из мировых языков.

Иногда в силу исторических причин в одном этническом коллективе используется
не один язык, а параллельно два (и больше), причем сферы их употребления
обычно так или иначе разграничиваются (например, один язык — дома и в кругу
друзей, другой — на работе, в официальной обстановке и т. д.). Иногда, напротив,
один язык обслуживает в качестве основного средства общения несколько разных
народов (§20). В особых условиях возникают и такие языки, которые ни для кого не
являются основными (родными) и служат только для межэтнического общения (§220).

Язык этнической общности, как правило, не является абсолютно единым на всей
территории своего распространения и во всех сферах своего использования. В нем
обнаруживаются определенные внутренние различия: более или менее единый
литературный язык обычно противостоит заметно различающимся между собой местным
диалектам, а также профессиональным и другим разновидностям языка, отражающим
внутреннее членение данного языкового коллектива. Диалекты и групповые различия
в языке изучает диалектология, а всю совокупность вопросов, связанных с
воздействием общества на язык и с языковыми ситуациями, складывающимися в
обществе,— так называемая социолингвистика.

§ 18. Даже на сравнительно небольшой территории диалекты порой заметно
отличаются друг от друга. Такие более дробные диалекты называют говорами. Они
объединяются лингвистами-диалектологами по тем или иным признакам в группы,
называемые наречиями. Так, например, север нерусское наречие характеризуется
“оканьем”, т. е. произношением звука “о” не только под ударением (Оросить,
водный), но и в неударных слогах (бросать, вода, борода) 1 . а также
“стяженными” формами в спряжении настоящего времени (бываш, быват), совпадением
тв. п. мн. ч. с дат. п. (пойти за грибам, с рукам, с ногам), многими
специфическими словами (орать в смысле ‘пахать’) и т. д., причем каждая такая
особенность имеет свою географическую зону распространения, не вполне
совпадающую с зоной других диалектных особенностей. В результате диалектолог
имеет дело не столько с “границами диалектов”, сколько с границами отдельных
диалектных явлений, так называемыми изоглоссами. Между “типичными
севернорусскими” и “типичными южнорусскими” говорами выделяется полоса
переходных (среднерусских) говоров, сближающихся одними чертами с севером, а
другими, в частности “аканьем” (произношением “брасать”, “вада”, “барада” ),— с
югом.

Картографирование явлений, представленных в диалектах (нанесение этих явлений
на географическую карту), составляет задачу диалектографии (лингвистической
географии), занимающейся также историческим истолкованием изоглосс: их
расположение отражает факты истории края — направление и пределы влияния
экономических, политических и культурных центров, пути расселения, торговые пути
и т. д.

В настоящее время в русском и во многих других языках диалекты постепенно
изживаются. В более или менее чистом виде они сохраняются у старших поколений
деревенского населения. Для значительной части носителей диалекта характерно
своеобразное “двуязычие”: владея параллельно и родным диалектом, и литературным
языком, они пользуются то одним, то другим, в зависимости от ситуации общения.
Это ведет к появлению смешанных, переходных форм, так называемых
“полудиалектов”.

В некоторых языках, например в немецком, итальянском, китайском, положение
диалектов другое. Они используются значительно шире, в том числе и в среде
образованных (в неофициальном общении), так что литературно-диалектное
“двуязычие” охватывает практически почти все население. В ряде стран возникла и
современная художественная литература на диалекте.

§19. Литературный язык — вариант общенародного языка, понимаемый как
образцовый. Он функционирует в письменной форме (в книге, газете, в официальных
документах и т. д.) и в устной форме (в публичных выступлениях, в театре и кино,
в радио- и телепередачах). Для него типично наличие сознательно применяемых
правил, т. е. нормы, которой обучают в школе. Письменная разновидность
литературного языка наиболее строго кодифицирована, устная тоже
регламентируется, в частности орфоэпическими нормами (нормами правильного
произношения), отвергающими, например, севернорусское “оканье”. Наименее
регламентирована существующая в русском и в ряде других литературных языков
обиходно-разговорная разновидность. Еще дальше, собственно уже за пределами
кодификации, лежит так называемое просторечие. Оно содержит элементы, имеющие
широкое территориальное распространение, но не включаемые в литературную норму
либо как “грубые” (например, сквалыга, кумекать, оттяпать, выпендриваться,
катись, ему до лампочки), либо просто как оттесненные параллельными формами (так
дожить оттеснено литературным класть), а также новообразования, литературным
языком не принятые (захочем, выбора, пекёт).

§ 20. Литературный язык, обслуживающий два или несколько разных
народов, имеет соответственные варианты. Так, различают британский и
американский варианты литературного английского языка. Ср., например, ‘железная
дорога’: брит. railway —амер. railroad; ‘метро’: брит. underground — амер.
subway (в Англии последнее слово обозначает ‘подземный переход, тоннель’);
‘багаж’: брит. luggage— амер. baggage. Свои особенности имеют и другие варианты
английского языка — австралийский, новозеландский, южноафриканский.

Сходными примерами можно было бы иллюстрировать различия между испанским
языком в Испании и в Латинской Америке (причем в отдельных латиноамериканских
странах есть еще свои местные особенности), между португальским в Португалии и
Бразилии, между французским во Франции, в Бельгии, Швейцарии и Квебеке
(франкоязычной части Канады). Для немецкого языка укажем на такие специфические
варианты, как швейцарский и австрийский. Так, субботу в Австрии называют Samstag
(в Германии обычно Sonnabend), месяц январь — Janner (в Германии — Januar).

§ 21. Рассмотрим различия в языке, отражающие профессиональную
дифференциацию общества. Каждая отрасль производства и науки нуждается в
громадном количестве специальных слов и выражений, в богатой и разветвленной
терминологии. Ср., например, термины автомобильного дела: карбюратор, карданный
вал, задний мост, коробка передач, бампер, буксовать и т. д. или следующие
особенности языка ряда специальностей: у моряков принято говорить компас,
рапорт, у физиков — атомный, у техников — искра (вместо литературных форм
компас, рапорт, атомный, искра).

Кроме официальных терминов в каждой отрасли производства есть еще
неофициальные обозначения тех или иных понятий, то, что называют
профессиональным арго. Так, в арго шоферов встречаем мигалку (официальное
обозначение — “лампа указателя поворота”), дворники (“щетки стеклоочистителей”)
и т. д.

В научной и технической литературе мы наблюдаем некоторые особенности и в
употреблении грамматических форм. Так, в математической литературе почти не
используется форма прошедшего времени, все изложение ведется с помощью
настоящего. В любой научной литературе крайне редки формы 2-го лица, а форма
1-го лица ед. ч. часто заменяется формой мн. ч. (так называемое “авторское мы”);
не используются образования с уменьшительно-ласкательными суффиксами. Как видим,
профессиональные особенности в языке не ограничиваются одной терминологией, в
связи с чем теперь обычно говорят о профессио-нальных подъязыках: “подъязык
радиоэлектроники”, “подъязык биохимии” и т. д.

Близко к профессиональным и ремесленным арго стоят арго тех или иных
коллективов, объединенных общими интересами. Таковы специфические выражения в
речи охотников, рыболовов, шахматистов, школьников, студентов и т. д.

Существование профессиональных и иных подобных различий в языке не подрывает
единства общенародного языка и, как правило, не служит помехой при общении между
представителями разных профессий, разных поколений и т. д. При таком общении
специфические профессиональные и арготические слова и выражения, которые могли
бы быть непонятны собеседнику, обычно используются в меньшей мере, в контексте
общепонятных слов и всегда — в составе предложений, строящихся по законам и
моделям общенародной грамматики данного языка. Зато при общении членов данного
более узкого профессионального или иного коллектива между собой соответствующие
специфические особенности находят полное применение, позволяя более точно
обозначить все детали и оттенки, порой очень важные для “посвященных”. Таким
образом, и здесь мы можем говорить о своеобразном “двуязычии” и даже
“многоязычии”: представитель данной профессиональной группы владеет и
общенародным языком, и его “ответвлением” — профессиональным “подъязыком” своей
специальности, а также одним (или несколькими) арго.

§ 22. В обществе, разделенном на антагонистические классы, а тем более
на резко обособленные и замкнутые сословия, касты и т. д., наблюдаются элементы
еще большей социальной дифференциации в языке, возникают классовые, сословные и
кастовые арго.

Так, в эпоху, предшествующую Французской буржуазной революции, верхушка
французской аристократии обособляется от остального общества и создает свой
особый “салонный язык”, арго придворных кругов Версаля. В этом арго некоторые
слова общенародного языка избегались как “неприличные”, заменяясь жеманными
описательными выражениями. Вместо les oreilles ‘уши’ предпочитали говорить les
portes de l’ entendement (букв. ‘ворота слуха’). Вспомним также, как Гоголь
высмеивал в “Мертвых душах” (т. I, гл. VIII) жеманную манеру светских дам своего
времени: эти дамы отличались “необыкновенною осторожностью и приличием в словах
и выражениях. Никогда не говорили они: “я высморкалась”, “я вспотела”, “я
плюнула”, а говорили: “я облегчила себе нос”, “я обошлась посредством платка”.

Особое явление представляют собой арго деклассированных элементов общества —
нищих, бродяг, воров и т. д. В том “воровском жаргоне”, который существовал в
царской России и назывался “блатной музыкой”, употреблялись, в частности,
следующие специфические иносказательные выражения: скамейка ‘лошадь’, колеса
‘сапоги’, мокрое дело ‘убийство’, царева дача ‘тюрьма’. “Воровской жаргон”, а
отчасти и некоторые другие арго являются своего рода “тайными языками”: в них
существенную роль играет стремление “заши-фровать”, сделать непонятным для
посторонних передаваемое сообщение.

§ 23. Итак, в общенародном языке наблюдается дифференциация,
отражающая всю сложность внутреннего членения соответствующего языкового
коллектива. Рассматривая эту дифференциацию, мы доходим до такой ячейки
общества, как семья, которая тоже, как любое объединение людей, может иметь
свои, пусть “микроскопические”, особенности языка (что было подмечено, например,
Л. Н. Толстым). Дальше идет уже отдельная личность, индивид со своими речевыми
привычками, индивидуальным тембром голоса, со своей степенью владения языком и
т. д. Наличие в устной и письменной речи индивидуальных особенностей (обобщаемых
в понятии “идиолект” — индивидуальный вариант языка) несомненно, и ученые
исследуют идиолекты отдельных личностей, в частности великих писателей, своим
творчеством вносящих важный вклад в сокровищницу языка общенародного. Принятием
понятия “идиолект” нисколько не отменяется принципиальная социальность языка.
Ведь индивид осуществляет речевую деятельность, чтобы быть понятым другим. И в
языке важно и значимо только то, что общезначимо, “надындивидуально”.

Язык коллектива (народа, нации, а также и более узких коллективов, например
диалект отдельной области, говор района или отдельного села, то или иное арго и
т. д.) не есть “научная фикция”, вынужденное “усреднение” фактов индивидуальной
речи. Он существует объективно, но только не как “непосредственная данность”, а
как общее, существующее в отдельном, как то, что вновь и вновь воспроизводится в
речи, повторяясь в тысячах, миллионах и миллиардах высказываний, произносимых и
воспринимаемых в соответствующем коллективе.

е) Стилистические различия в языке

§ 24. Обслуживая общество в самых различных областях его жизни и
деятельности и как бы приноравливаясь к различным формам и случаям человеческого
общения, язык, естественно, обнаруживает еще один тип внутренних различий —
различия функционально-стилистич еские. Ср. нейтральные, вполне уместные и в
случаях официального общения слова отец и мать с неофициальными, употребляемыми
в семье и в кругу близких друзей словами папа и мама, или поэтическое очи и
нейтральное глаза, или разговорное картошка и книжное картофель и т. д.

Имея в виду такого рода различия, говорят о языковых стилях, изучением
которых занимается с т и л и с т и к а. Каждый стиль, кроме, пожалуй, лишь
нейтрального, характеризуется прежде всего своими особыми, стилистически
окрашенными словами, выражениями, оборотами. Их “окрашенность” выступает
отчетливо на фоне слов нейтрального стиля. В известной мере для языковых стилей
типичны и грамматические особенности.

Так, в русском языке для высокого стиля характерны, в частности, такие слова
и выражения, как година (вместо нейтрального время), гордыня (вместо гордость),
отчизна, возмездие, чаяния, сокровенный, незыблемый, извечный, предначертанный,
обуять, осенить, краеугольный камень, с открытым забралом, сжечь свои корабли и
т. д., более частое, чем в других стилях, использование устаревших
церковнославянизмов (страждущий вместо страдающий, разверстый вместо раскрытый и
т. д.).

В научном и научно-популярном стилях используются в большом количестве
элементы специальной терминологии и такие слова и выражения, как являться
(тем-то, таким-то), представлять собой (то-то), подразделяться (на), состоять
(из того-то или в том-то), как правило, по определению, такой и только такой,
необходимое и достаточное условие и т. д. Некоторые из этих выражений
употребительны ив газетно-публицистическом стиле, но здесь к ним присоединяются
новые; поднять (или поставить) вопрос, взять обязательство, в центре внимания,
тревожный сигнал, реагировать на критику и др.

Для официально-делового стиля характерны такие слова и выражения, как
проживать (вместо нейтрального жить), жилплощадь, место жительства, наложить
резолюцию, на повестке дня, в рабочем порядке, академическая задолженность.

В области грамматики для рассмотренных стилей более или менее типичны широкое
использование сложных предложений, обилие причастных и деепричастных оборотов,
сравнительно частое появление страдательной конструкции, замена глаголов
отглагольными существительными.

Противоположными признаками характеризуется разговорный стиль, и особенно его
бытовая разновидность. Разговорными являются, например, такие слова и выражения,
как белиберда, околесица, проныра, пустомеля, хлипкий, горланить, ляпнуть,
удосужиться, втирать очки, без году неделя, качать права; такие варианты слов,
как печка, надо (нейтральные — печь, нужно). В грубом сниженном стиле к этим
словам присоединяются элементы просторечия (§ 19) и арго (§ 21). Особо
выделяется так называемый сленг— стиль, характеризуемый сознательным, нарочитым
отказом от принятых норм, ироническим переименованием некоторых понятий (предки
вместо родители, приварок в значении ‘незаконный приработок’, жестянка — о
легковой машине), демонстративной грубостью (забалдеть, балдёж) и цинизмом.

В области грамматики для разговорного стиля типичны более короткие (часто —
так называемые неполные) предложения, формируемые “на ходу”, прерываемые разного
рода вставками, часто недосказанные или обнаруживающие некоторую рыхлость
грамматической структуры. Отмечается также широкое употребление уменьшительных,
уничижительных или иных суффиксов эмоциональной оценки (ср. домишко, домина,
домище).

Особое место занимают поэтический и народно-поэтический стили. Поэтический
стиль отчасти смыкается с высоким (торжественным), но содержит и менее
“патетические” слова и обороты (тишь, синь, даль, лучистый, пламенеть, озарить,
реять), а также включает в том или ином количестве и разговорные элементы, порой
даже бытовые и сниженные, придающие речи естественность и простоту или вносящие
ироническую нотку. Современная поэзия зачастую нарочито сталкивает элементы
разных языковых стилей или стремится почти полностью отказаться от использования
“поэтических” слов, которые в той или иной мере воспринимаются как “избитые” и
“затасканные”. Напротив, весьма устойчив и традиционен состав стиля
народнопоэтического: добрый молодец, красна девица, белы рученьки, тоска-круч
ина, горе-горемычное, палаты белокаменны, леса дремучие, мать — сыра земля,
буйная головушка, пригорюниться и т. п.

§ 25. Специально в области произношения следует также выделить
известные различия стилистического порядка, и прежде всего два главных стиля
произношения — так называемые полный и разговорный. Полный стиль используется в
публичной речи (лекции, доклад, выступление по телевидению и т. д.) и вообще в
официальной обстановке, также нередко при телефонных переговорах; он
характеризуется более тщательным и четким выговариванием всех элементов слова.
Разговорный стиль встречается чаще всего в непринужденной беседе, когда многое
“скрадывается”, “проглатывается”, так как речь и без того понятна собеседнику. В
рамках этого стиля возникли разговорные варианты здрасте! и даже драсть! вместо
здравствуйте, обращения вроде пап! Петь! с отпаданием конечного гласного,
разговорные варианты имен и отчеств: Иван Александрович превратилось в Иван
Александрии и даже Ван Санч, Мария Павловна — в Марь Пална.

§ 26. В некоторых языках различия между языковыми стилями значительно
глубже, чем в русском. Но в большинстве современных литературных языков между
отдельными стилями нет непроходимых перегородок. Напротив, стили обычно
взаимодействуют друг с другом, грани между ними являются подвижными.

Если территориальные, профессиональные, социальные различия в языке
порождаются соответствующей дифференциацией языкового коллектива, то
стилистические различия обусловлены многообразием ситуаций и форм использования
языка в жизни общества. Поэтому каждый носитель языка в принципе владеет
несколькими и даже всеми основными стилями данного языка (хотя разными стилями
часто в неодинаковой степени). Стилистическое богатство и разнообразие языка —
свидетельство сложности и богатства духовной жизни народа.

2. ЯЗЫК — СВОЕОБРАЗНАЯ ЗНАКОВАЯ СИСТЕМА

а) Что такое знак?

§ 27. В фантастических “Путешествиях Гулливера”, написанных Дж.
Свифтом, рассказывается, в частности (ч. III, гл. 8), об удивительных людях,
которые решили обходиться без языка и вели беседы не с помощью слов, а с помощью
самих предметов, предъявляемых “собеседнику”. Фантазия Свифта наделила каждого
такого мудреца большим мешком, в котором он носил с собой все предметы, нужные
для “разговора”. В действительности обмен информацией в человеческом обществе
строится на другом, прямо противоположном принципе: адресату сообщения
предъявляются вовсе не предметы, о которых идет речь, не те или иные
“реальности”, служащие темой сообщения, а некие заместители этих реальностей,
представители их, вызывающие в сознании образ, представление или понятие об этих
реаль-ностях, в частности, и тогда, когда самих этих реальностей поблизости нет.
Адресату сообщения предъявляется не Л, о котором идет речь, а некое В,
являющееся “представителем” этого А для сознания адресата. Вот это В, замещающее
и представляющее А, мы и называем знаком. “Знаковая ситуация” наличествует
всякий раз, когда, как говорили в старину по-латыни, aliquid stat pro aliquo —
“что-то стоит вместо чего-то другого”. Впрочем эта формула является слишком
широкой, и в нее нужно внести одно уточнение. Ведь нас интересуют знаки,
используемые в процессе человеческого обмена информацией, осуществляемого его
участниками сознательно, преднамеренно и целенаправленно. Тучи на небе можно в
каком-то смысле назвать “представителем” приближающегося дождя, и они могут быть
для человека своего рода “знаком”. Восприняв этот “знак”, человек сделает
практические выводы (например, отправляясь из дому, захватит с собой зонт). Но в
этом случае нет ситуации общения: нет “отправителя сообщения”, нет и “адресата”,
для которого сообщение предназначалось. Здесь поэтому правильнее говорить не о
“знаке”, а о признаке, или симптоме. Симптом хотя и позволяет наблюдателю делать
определенные выводы, но вовсе не предназначен специально для получения таких
выводов. Знак же в собственном смысле имеет место лишь тогда, когда что-то
(некое В) преднамеренно ставится кем-то вместо чего-то другого (вместо Л) с
целью информировать кого-то об этом Л. Во всех случаях преднамеренного обмена
информацией мы имеем дело с такого рода знаками. Портфель, случайно забытый на
стуле в аудитории,— не знак (хотя и признак того, что там кто-то был); портфель
же, сознательно положенный на стул, может служить знаком того, что место занято.
Все системы средств, используемых человеком для обмена информацией, являются
знаковыми, или семиотическими, т. е. системами знаков и правил их употребления.
Наука, изу-ч ающая знаковые системы, называется семиотикой, или семиологией (от
др.-греч. sema ‘знак’). Язык не составляет исключения из общего правила. Он тоже
знаковая система. Но он — самая сложная из всех знаковых систем.

§ 28. Примерами относительно простых систем могут служить
железнодорожный семафор, светофоры разных типов, дорожные знаки, информирующие
водителей о тех или иных особенностях предстоящего отрезка пути либо
предписывающие или запрещающие выполнение каких-то действий. Рассматривая эти и
некоторые другие подобные системы, мы можем сделать следующие наблюдения:

1. Все знаки обладают материальной, чувственно воспринимаемой “формой”,
которую иногда называют “означающим”, а мы будем называть “экспонентом знака”
(от лат. ехро n о ‘выставляю напоказ’). В наших примерах экспоненты (поднятое
или опущенное крыло сема фора, красный, зеленый или желтый огонь светофора, то
или иное изображение на куске жести) доступны зрительному восприятию. В других
случаях экспонент воспринимается слухом (например, в телефоне — непрерывный
гудок низкого тона, частые гудки высокого тона и т. п.), осязанием (буквы шрифта
для слепых) ‘, в принципе возможны системы, использующие обонятельные и вкусовые
экспоненты. Существенно только то, чтобы экспонент был так или иначе доступен
восприятию человека (либо “восприятию” заменяющего его автомата), т. е. чтобы
экспонент был материальным.

2. Материальный, чувственно воспринимаемый объект (или материальное “событие”
— например, гудок в телефонной трубке) только в том случае является экспонентом
какого-то знака, если с этим объектом (или событием) связывается в сознании
общающихся та или иная идея, то или иное “означаемое”, или, как мы будем
говорить, содержание знака (ср. приведенный выше пример с двумя портфелями —
случайно забытым и положенным на стул сознательно).

3. Очень важным свойством знака является его противопоставленность другому
или другим знакам в рамках данной системы. Противопоставленность предполагает
чувственную различимость экспонентов (например, поднятое крыло — опущенное крыло
семафора) и противоположность или, во всяком случае, различность содержания
знаков (в нашем примере: ‘путь открыт’ — ‘путь закрыт’). Из факта
противопоставленности знаков вытекает, что не все материальные свойства
экспонентов оказываются одинаково важными для осуществления их знаковой функции:
в первую очередь важны именно те свойства, по которым эти экспоненты отличаются
друг от друга, их “дифференциальные признаки”. Некоторые же свойства оказываются
и вовсе несущественными. Так, неважно, будет ли зеленое стекло в светофоре иметь
оттенок, чуть более близкий к голубому или к желтому (но важно, чтобы оно
достаточно отличалось от желтого стекла), будут ли зеленое, желтое и красное
стекла расположены вертикально, одно над другим, или, как в некоторых
светофорах, горизонтально и т. д. Противопоставленность знаков ярко проявляется
в случае так называемого н у л е в о г о экспонента, когда материальное,
чувственно воспринимаемое отсутствие чего-либо (объекта, события) служит
экспонентом знака, поскольку это отсутствие противопоставлено наличию какого-то
объекта или события в качестве экспонента другого знака. Так, включение левой
или правой “мигалки” является знаком поворота автомобиля соответственно налево
или направо, а невключение “мигалки” есть нулевой экспонент, передающий
содержание ‘еду прямо’.

4. Установленная для каждого данного знака связь между его экспонентом и
содержанием является условной, основанной на сознательной договоренности. Она
может быть чисто условной: например, связь между зеленым цветом и идеей ‘путь
свободен’. В других случаях связь между экспонентом и содержанием может быть в
большей или меньшей степени мотивированной, внутренне обоснованной, в частности,
если экспонент имеет черты сходства с обозначаемым предметом или явлением.
Элементы такой изобразительной, наглядной мотивированное находим в некоторых
дорожных знаках (например, изображение бегущих детей, зигзага дороги, поворота и
т. д.).

5. Что касается содержания знака, то его связь с обозначаемой знаком
действительностью носит принципиально иной характер. Содержание знака есть
отражение в сознании людей, использующих этот знак, предметов, явлений, ситуаций
действительности, причем отражение обобщенное и схематичное. Так, знак
извилистой дороги (изображение зигзага) в каждом конкретном случае своего
использования указывает на реальные извилины данной конкретной дороги, вообще же
(потенциально) относится к любой извилистой дороге, к классу извилистых дорог,
обозначает самый факт извилистости дороги как общую идею, в отвлечении от
частного и конкретного. Этим содержанием знак обладает также и тогда, когда
никакой извилистой дороги поблизости нет (например, в учебной таблице дорожных
знаков).

б) Членение речевого высказывания (текста) и основные единицы языка

§ 29. Будучи средством общения, язык с необходимостью представляет
собой систему знаков и правил оперирования этими знаками. Но какие же именно
элементы (единицы) языка являются знаками? Для того чтобы ответить на этот
вопрос, мы должны сперва выяснить, ка-ковы вообще единицы языка и каковы
взаимоотношения между этими единицами. Выделение единиц языка связано с
членением речевого высказывания, с членением текста и самого потока речи. Как же
протекает такое членение? Отдельное высказывание составляет основную единицу
речевого общения. Как в любых случаях общения (§ 3), в высказывании различают
две стороны: 1) “план выражения” и 2) “план содержания”. План выражения — это
звуковая, материальная сторона высказывания, воспринимаемая слухом (а при
письменной передаче высказывания — материальная последовательность начертаний,
воспринимаемая зрением). План содержания—это выраженная в высказывании мысль,
содержащаяся в нем информация, те или иные сопровождающие эту информацию
эмоциональные моменты. План выражения и план содержания изучаются в языковедении
в тесной связи друг с другом. Высказывание членится на предложения, следующие
друг за другом, либо состоит из одного предложения.

§ 30. Предложение, в свою очередь, членится дальше на какие-то
значащие части. Наиболее привычными для нас значащими элементами в составе
предложения являются слова. Но слово даже в пределах одного, а тем более при
сравнении между собой разных языков оказывается единицей очень неопределенной
как с точки зрения своей структуры и своих формальных признаков, так и с точки
зрения своего смыслового содержания. В частности, есть слова “знаменательные”
(“полнозначные”), называющие те или иные явления реальной действительности
(предметы, процессы, свойства предметов и т. д.) или их отражения в сознании
людей, и слова служебные (как иногда говорят, “формальные”) — предлоги, союзы,
артикли, вспомогательные глаголы и т. д., выражающие смысловые и/или
грамматические связи и отношения. Нисколько не отрицая важности слова,
сосредоточим сперва наше внимание на другой, более элементарной единице, именно
на минимальной значащей единице, четко характеризуемой уже самим этим признаком
минимальности, неразложимости на более мелкие значащие части. Такой единицей
является в речи, в тексте так называемый морф, а в системе языка —
соответственно морфема (от др.-греч. morphe ‘форма’). Морфы и морфемы — это, в
частности, известные каждому из школы значащие части слова, такие, как корень,
приставка, суффикс, окончание.

Различие между морфом и морфемой такое же, как между экземпляром слова в
тексте и словом-лексемой. Так же, как в приведенном выше примере Ворон к ворону
летит. Ворон ворону кричит лексема “ворон” представлена четыре раза (четырьмя
“словоупотреблениями”); так, два раза (т. е. двумя морфами) представлена в этом
примере морфема -у— окончание дат. п. ед. ч.; два раза (двумя морфами) — морфема
-т — окончание 3-го лица в глаголе и четыре раза (четырьмя морфами) — корневая
морфема ворон-. Морфом и соответственно морфемой является и отдельное слово,
если оно не членится на значащие части. В нашем примере такой случай
представляет предлог к. Есть и другие типы морфем, с которыми мы познакомимся
позже. Минимально предложение может содержать в себе одно слово (например,
предложение Замолчи!), и это слово может быть одноморфемным (например, Стоп!).

Все значащие элементы внутри предложения, вплоть до морфа и морфемы,
обладают, как и предложение, планом выражения и планом содержания. Например, у
морфемы -у (в форме ворону) план выражения представлен звуком “у”, реализованным
в определенной точке речевой цепи, а план содержания есть значение дательного
падежа единственного числа. Обладая двумя указанными планами, и слово и морфема
являются, как и предложение, двусторонними единицами: слово в тексте и морф —
двусторонние единицы речи, а лексема и морфема — двусторонние единицы языка.

§ 31. И в речи, и в языке кроме двусторонних единиц существуют единицы
односторонние. Таковы звуковые единицы, выделяемые в плане выражения и связанные
с содержанием лишь косвенно. В русском и в большинстве других языков отрезок
речевого потока, соответствующий одному морфу, может члениться дальше на
отдельные звуки, или фоны (от др.-греч. phone ‘звук, голос’). Например, отрезок
рук-, соответствующий корню слова рука, членится на три фона — р, у и к. Однако
значение корня рук- не разлагается, конечно, на какие-либо элементы, которые
можно было бы соотнести с каждым из этих трех фонов. Иными словами, нельзя
ответить на вопрос: “Что значит р (или что значит у или к) в слове рука (или в
корне рук-)?” По отдельности ни р, ни у, ни к здесь ничего не “значат”, значение
имеет только все сочетание р + у + к в целом. Фонам, выделяемым в потоке речи, в
системе языка соответствуют фонемы. Фоны — конкретные экземпляры фонем. Так, в
произнесенном кем-либо слове мама. — четыре фона, но только две фонемы (м и а),
представленные каждая в двух экземплярах. Ниже мы увидим, что есть языки, в
которых выделяются не фонемы, а так называемые силлабемы, или слогофонемы (см. §
70). Наблюдаются в языках и нелинейные единицы— явления, не вычленяемые в виде
отрезков речевой цепи (например, ударение, см. § 76 и след.).

§ 32. Языковыми знаками можно считать, конечно, только значащие,
двусторонние единицы, и прежде всего слово (лексему) и морфему. Значение,
выражаемое словом или морфемой, есть содержание соответствующего знака.
Материальным экспонентом знака является звучание (вообще, план выражения) слова
или морфемы. В частном случае экспонент может быть нулевым: например, отсутствие
окончания в форме ворон есть показатель значения именительного падежа
единственного числа (ср. другие формы того же слова— ворона, ворону, вороном,
вороны, снабженные положительными, т. е. ненулевыми, окончаниями). Высшая
языковая единица — предложение — чаще всего есть некая комбинация языковых
знаков, создаваемая по определенной модели в процессе порождения высказывания.

Фонемы, будучи единицами односторонними, не являются знаками, но служат
“строительным материалом” для знаков, точнее — для экспонентов знаков. Известный
языковед Луи Ельмслев (1899—1965) называл фонемы “фигурами плана выражения”,
“фигурами, из которых строятся знаки”. В определенных случаях экспонент морфемы
и даже слова состоит всего из одной фонемы. Таковы окончания -а, -у, -ы в разных
формах слова ворон или предлоги к, у, с, союзы и, а и т. д. Но эти случаи,
конечно, не стирают принципиального различия между фонемой и знаковыми
(двусторонними) единицами языка, так же как случаи однословных (и одноморфемных)
предложений не стирают принципиального различия между предложением и словом (или
морфемой).

Многоярусность языковой структуры обеспечивает существенную экономию языковых
средств при выражении разнообразного мыслительного содержания. Всего из
нескольких десятков фонем, с помощью их различных комбинаций, язык создает
экспоненты для тысяч морфем (для многих сотен корней, для десятков префиксов,
суффиксов и окончаний). Сочетаясь различным образом, морфемы составляют уже
сотни тысяч слов со всеми их грамматическими формами. Поистине, как говорил
Ёльмслев, “язык организован так, что с помощью горстки фигур и благодаря их все
новым и новым расположениям может быть построен легион знаков” 1 . Но экономия
языковых средств особенно наглядно выступает при построении высказывания.
Комбинируясь по-разному в зависимости от содержания нашей речи, слова образуют
уже миллионы и миллиарды предложений. Так многоярус-ность языковой структуры
делает язык очень экономичным и гибким орудием, обеспечивающим удовлетворение
выразительных потребностей общества.

§ 33. Между языковыми единицами одного уровня (словом и словом,
морфемой и морфемой, фонемой и фонемой) существуют отношения двух видов —
парадигматические и синтагматические. 1. Парадигматические отношения — это
отношения взаимной противопоставленности в системе языка между единицами одного
уровня, так или иначе связанными по смыслу. На этих отношениях основываются
парадигматические ряды (парадигмы) типа ворон—ворона—ворону и т.д.
(грамматическая падежная парадигма, в которой противопоставлены друг другу
морфемы — окончания разных падежей); кричу — кричишь—кричит (грамматическая
личная парадигма, друг другу противопоставляются личные окончания); ворон —
сокол — ястреб — коршун и т. д. (лексическая парадигма, друг другу
противопоставлены слова, обозначающие хищных птиц)’. В нашей речевой
деятельности мы в зависимости от смысла, который хотим выразить, все время
выбираем тот или иной член из парадигматического ряда. 2. Синтагматические
отношения — это отношения, в которые вступают единицы одного уровня, соединяясь
друг с другом в процессе речи или в составе единиц более высокого уровня 3 .
Имеется в виду, во-первых, самый факт сочетаемости (ворон соединяется с формой
кричит, но не с формами кричу и кричишь, с прилагательным старый, но не с
наречием старо; сочетаясь с летит, кричит и многими другими глаголами, нормально
не сочетается с поет или кудахчет; мягкие согласные в русском языке соединяются
с последующим и, но не с последующим ы). Во-вторых, имеются в виду смысловые
отношения между единицами, совместно присутствующими в речевой цепи (например, в
старый ворон слово старый служит определением к ворон)., воздействие единиц друг
на друга (звук “ч” в кричу выступает в огубленном варианте перед последующим
“у”, см. § 45, 1) и т. д.

———————————————————————————————

1 Ельмслев Л. Пролегомены к теории языка // Новое в лингвистике. М., 1960.
Вып. 1. С. 305.
2 Парадигма, парадигматический — от др.-греч. paradeigma
‘пример, образец, модель’. В грамматических пособиях парадигмами первоначально
называли образцы склонений и спряжений.
3 Синтагматический — от др.-греч.
syntagma букв. ‘вместе построенное, составленное’. Ср. также в более узком
смысле термин “синтагма* и “синтагматическое ударение” (§ 84).

————————————————————————————————

в) Сходства и различия между языком в искусственными знаковыми системами

§ 34. Итак, мы признали знаками такие значащие единицы языка, как
слова и морфемы. Посмотрим подробнее, что же у них общего со знаками
искусственных знаковых систем.

1. Экспоненты морфем и слов, как и экспоненты дорожных и иных знаков,
материальны: в процессе речи морфемы и слова воплощаются в звуковой материи, в
звучании (а при письменной фиксации — в материальном начертании).

2. Все морфемы и слова обладают, как и неязыковые знаки, тем или иным
содержанием: в сознании людей, знающих язык, они связываются с соответствующими
предметами и явлениями, вызывают мысль об этих предметах и явлениях и, таким
образом, несут опреде-ленную информацию (обычно частицу общей информации,
заключенной в высказывании).

3. Подобно неязыковым знакам, морфемы языка и его слова участвуют в
разнообразных противопоставлениях, как мы это видели в § 33, 1. Именно в силу
противопоставления, как и в искусственных знаковых системах, возможны случаи
нулевого экспонента, а у положительных экспонентов не все материальные свойства
являются существенными: будет ли слово ворон произнесено басом или дискантом, с
“обычным” или с картавым р, это не отразится на его понимании.

4. Как и в искусственных системах, связь между экспонентом и содержанием
языкового знака может быть либо чисто условной, либо в какой-то степени
мотивированной. Но в языковых знаках изобразительная мотивированность экспонента
встречается относительно редко, главным образом в звукоподражательных словах
(кукушка, мяукать и т. п.), точнее—в их корневых морфемах (куку-, мяу-).
Большинство же знаков языка характеризуется чисто традиционной связью между
экспонентом и содержанием (то, что называют “описательной мотиви-рованностью”,—
явление другого порядка, см. § 121).

5. Мы видели, что содержание знаков искусственных систем есть отражение в
сознании человека предметов, явлений, ситуаций действительности и что знаки эти
служат средством обобщения и абстракции. Это в еще большей мере относится к
знакам языка, фиксирующим ре-зультаты абстрагирующей работы человеческого
мышления. Только так называемые имена собственные (Нева, Эльбрус, Саратов,
Софокл) обозначают (и, следовательно, отражают в своем содержании)
индивидуальные предметы (определенную реку, определенную гору и т. д.). Все
остальные языковые знаки обозначают классы предметов и явлений, и содержание
этих знаков представляет собой обобщенное отражение действительности.

Итак, знаки языка во многом сходны со знаками других знаковых систем,
искусственно созданных людьми. Сходство это таково, что язык, без сомнения,
нужно считать системой знаков и правил их функционирования. Вместе с тем язык —
знаковая система особого рода, заметно отличающаяся от искусственных систем.

§ 35. Прежде всего язык — универсальная знаковая система. Он
обслуживает человека во всех сферах его жизни и деятельности и потому должен
быть способен выразить любое новое содержание, которое понадобится выразить.
Искусственные системы, рассмотренные нами выше, не таковы. Все они — специальные
системы с узкими задачами, обслуживающие человека лишь в определенных сферах, в
определенных типах ситуаций. Все типы ситуаций, для которых созданы эти
искусственные системы, в принципе предусмотрены заранее при создании системы.
Следовательно, количество содержаний, передаваемых знаками такой системы, точно
ограничено, конечно. Если возникает потребность выразить какое-то новое
содержание, требуется специальное соглашение, вводящее в систему новый знак, т.
е. изменяющее саму систему. Знаки в искусственных системах либо вовсе не
комбинируются между собой в составе одного “сообщения” (например, не сочетаются
поднятое и опущенное плечо семафора), либо же комбинируются в строго
ограниченных рамках, и эти комбинации обычно точно фиксируются в виде
стандартных сложных знаков (ср. запрещающие дорожные знаки, в которых круглая
форма и красная кайма обозначают запрет, а изображение внутри круга указывает,
что именно запрещается). Напротив, количество содержаний, передаваемых
средствами языка, в принципе безгранично. Эта безграничность создается,
во-первых, очень широкой способностью к взаимному комбинированию и, во-вторых,
безграничной способностью языковых знаков получать по мере надобности новые
значения, не обязательно утрачивая при этом старые. Отсюда — широко
распространенная многозначность языковых знаков: петух— птица и петух —
‘запальчивый человек, забияка’ (см. § 109 и след.) .

§ 36. Далее, язык — система, по своей внутренней структуре значительно
более сложная, чем рассмотренные искусственные системы. Сложность проявляется
здесь уже в том, что целостное сообщение лишь в редких случаях передается одним
целостным языковым знаком вроде приведенного выше Стоп! Такая передача одним
знаком возможна лишь для некоторых сообщений. Обычно же сообщение, высказывание
есть некая комбинация большего или меньшего числа знаков. Это комбинация
свободная, создаваемая говорящим в момент речи, комбинация, не существующая
заранее, не стандартная (хотя и строящаяся по определенным “образцам” — моделям
предложений). Языковой знак, как правило, есть, следовательно, не целое
высказывание, а лишь компонент высказывания; как правило, он дает не целостную
информацию, соответствующую определенной ситуации, а лишь частичную информацию,
соответствующую отдельным элементам ситуации, на которые этот знак указывает,
которые он выделяет, называет и т. д. При этом знак, в свою очередь, может быть
простым, элементарным (т. е. морфемой) или сложным (многоморфемным словом, так
называемым устойчивым сочетанием слов вроде белый гриб). Некоторые языковые
знаки являются “пустыми”, т. е. не обозначают никаких “внеязыковых реальностей”.
Эти знаки выполняют чисто служебные функции. Так, окончания прилагательных в
русском языке обычно функционируют лишь как показатели синтаксической связи
(согласования) данного прилагательного с определяемым существительным (новый
журнал—новая газета—новое письмо); немецкая приинфинитивная частица zu есть,
собственно, лишь показатель зависимости инфинитива от другого слова в
предложении и т. д. Сложность структуры языка проявляется, далее, в том, что в
языке есть не только ярус, лежащий “выше” знакового — ярус предложений и
свободных (переменных) словосочетаний вроде белая простыня, но также и ярус”
лежащий “ниже” знакового, ярус “незнаков”, или “фигур”, из которых строятся (и с
помощью которых различаются) экспоненты знаков. ‘

§ 37. Кроме того, каждый язык складывался и изменялся стихийно, на
протяжении тысячелетий. Поэтому в каждом языке немало “нелогичного”,
“нерационального” или, как говорят, между планом содержания и планом выражения
нет симметрии. Во всех языках немало знаков с полностью совпадающими
экспонентами, так называемых омонимов (§ 115), например лук (растение) и лук
(оружие), что следует отличать от многозначности, когда один знак (например,
петух), помимо своего “прямого” значения обладает еще другим, логически
выводимым из первого (‘забияка’). Иногда язык допускает разное осмысление одного
и того же сочетания знаков. Так, Я знал его еще ребенком может означать ‘когда
он был ребенком* и ‘когда я был ребенком’; приглашение писателя может означать,
что писатель кого-то пригласил либо же что кто-то пригласил писателя; английская
фраза Flying planes may be dangerous может означать ‘Вождение самолетов может
быть опасно’ и ‘Летающие самолеты могут быть опасными’. Встречаются в языках и
знаки, полностью совпадающие по содержанию, так называемые абсолютные синонимы,
например огромный и громадный (см. § 106, 2). При всей принципиальной
экономичности своей структуры язык оказывается иногда очень расточительным и в
пределах одного сообщения выражает одно и то же значение несколько раз. Так, в
предложении “Вчера мы водили нашу маленькую внучку в цирк” значение
множественного числа выражено дважды: словом мы и окончанием -и в глаголе;
значение женского рода (здесь можно сказать — женского пола) четыре раза:
суффиксом в слове внучка (ср. внук) и тремя окончаниями (-у, -ую, -у); значение
прошедшего времени — дважды, один раз в более общем виде (суффиксом -л в
глаголе), а другой раз— более точно (словом вчера). Подобная избыточность не
является, однако, недостатком: она создает необходимый “запас прочности” и
позволяет принять и правильно понять речевое сообщение даже при наличии помех.
Наконец, в отличие от знаков искусственных систем в значение языковых знаков
нередко входит эмоциональный момент (ср. ласковые слова, и, напротив,
ругательства, так называемые суффиксы эмоциональной оценки, наконец,
интонационные средства выражения эмоций).

ГЛАВА III — ЛЕКСИКОЛОГИЯ

§ 87. Лексикология (от др.-греч. lexis ‘слово, выражение’) — раздел
науки о языке, изучающий лексику, т. е. словарный состав языка. Лексика состоит
из слов и устойчивых словосочетаний, функционирующих в речи наподобие слов.
Переходя после изучения фонетики и фонологии к изучению лексикологии, мы
попадаем в совершенно другой мир. Если там мы имели дело с односторонними
языковыми единицами, то здесь — с единицами двусторонними, обладающими
значением. Если количество фонем в одном языке исчисляется всего несколькими
десятками, то количество лексических единиц — десятками и сотнями тысяч, а
вернее — даже вообще не может быть сосчитано, так как словарный состав
непрерывно пополняется. Если каждая фонема и просодема повторяются в текстах
практически бесконечное число раз, то среди лексических единиц языка есть
высокочастотные (например, в русском языке союз и, предлог в, отрицательная
частица не, местоимение он и т. д.), а есть и такие, которые могут не
встретиться ни разу на многих десятках тысяч страниц текста, и даже такие, о
которых можно сказать, что они существуют лишь потенциально, в возможности.
Наконец, в отличие от звукового строя и фонологической системы языка, лексика
непосредственно и широко отражает общественную практику, материальную и духовную
культуру соответствующего человеческого коллектива, немедленно откликается на
любое изменение в производстве, в общественных отношениях, в быту, в идеологии и
т. д. и потому находится в состоянии непрерывного изменения (что нисколько не
исключает наличия в лексике каждого языка устойчивого «ядра», сохраняющегося в
течение столетий). Все это объясняет нам специфику лексикологии — внимание к
индивидуальным особенностям отдельного слова, особый интерес к разнообразным
внеязыковым факторам, к общественной обусловленности лексических явлений. Первая
и чрезвычайно трудоемкая задача, возникающая перед наукой в рассматриваемой
области,— собрать (инвентаризировать) по возможности всю лексику языка, выяснить
и описать значение каждой лексической единицы. Этим занимается лексикография,
дающая описание лексики в виде словарей (лексиконов) соот-ветствующего языка.
Словари осущесталяют (под тем или иным углом зрения, с помощью методов,
разрабатываемых теорией лексикографии) лишь первичное описание лексики,
оформленное как совокупность описаний отдельных лексических единиц, учтенных в
рамках данного словаря. В больших (особенно многотомных) словарях многие слова
могут быть описаны очень подробно и глубоко, но описание каждого слова является
здесь по необходимости изолированным от описания других слов: в задачи словаря
не может входить обобщение фактов, касающихся разных слов. Материал, собранный в
словарях, составляет базу для обобщений лексикологии, для выявления общих
закономерностей, управляющих функционированием и историческим развитием
словарного состава. Наиболее существенным разделом лексикологии является
семасиология 1 , изучающая проблемы значения (семантики) лексических единиц.

1. СЛОВО КАК ЕДИНИЦА ЯЗЫКА

§ 88. Выше мы уже не раз встречались с понятием слова и с замечаниями
о некоторых типах слов (§ 30). Назвав слова наиболее привычными значащими
элементами в составе предложения, мы отметили неопределенность понятия «слово».
В другой связи было указано на несовпадение «акцентного слова» с
«орфографическим словом» и с тем, что понимают под словом составители словарей
(§ 79). Сейчас займемся словом «в собственном смысле», словом как лексической (и
грамматической) единицей языка. Определяя эту единицу, мы не можем ограничиться
указанием на то, что слово — это «значащая единица в составе предложения», «звук
или комплекс звуков, обладающий значением» и т. п. Такие формулировки не
являются неверными, но они приложимы не только к словам, но и к другим значащим
единицам, меньшим или большим, чем слово. Очевидно, мы должны найти более узкое
определение, которое отграничивало бы слово как языковую единицу от его
ближайших «соседей» в иерархии языковых единиц, и прежде всего от морфемы, а в
потоке речи позволило бы обоснованно отграничить слово от соседнего слова.
Морфема, как мы уже знаем, есть минимальная (т. е. нечленимая дальше) значащая
единица языка, в которой за определенным экспонентом закреплен тот или иной
элемент содержания. Слово же не обладает признаком структурной и семантической
нечленимости: есть слова, не членимые на меньшие значащие части, т. е. состоящие
каждое из одной морфемы (например, предлоги у, для, союзы и, но, междометие ах,
существительное кенгуру), и такие, которые членятся дальше на значащие части, т.
е. состоят каждое из нескольких морфем (тепл-ая, погод-а, по-вы-брас-ыва-ть и
т.д.) 2 .

Какой же признак объединяет и семантически нечленимые, и членимые слова в
общем понятии слова как языковой единицы и одновременно противопоставляет такое
слово (в частности, и одноморфемное слово) морфеме? Очевидно, признак большей
самостоятельности (автономности) слеза по сравнению с морфемой. Эта
самостоятельность может быть позиционной и синтаксической.

1 Семасиология — от др.-греч. semasia ‘значение’.

2 Членимость слова на морфемы не предполагает, что значение слова всегда
равняется простой сумме значений составляющих его морфем. Напротив, очень часто
такого равенства нет: писатель—это не просто’лицо, занятое действием (-тель)
писания’.

§ 89. Позиционная самостоятельность заключается в отсутствии у слова
жесткой линейной связи со словами, соседними в речевой цепи, в возможности в
большинстве случаев отделить его от «соседей» вставкой другого или других слов,
в широкой подвижности, перемещаемости слова в предложении. Ср. хотя бы следующие
простые примеры: Сегодня теплая погода. Сегодня очень теплая и сухая погода.
Погода сегодня теплая. Теплая сегодня погода! и т. п.

Можно сказать, что слово — минимальная единица, обладающая позиционной
самостоятельностью. Части слова, например морфемы внутри многоморфемного слова,
такой самостоятельностью не обладают. Они как раз связаны жесткой линейной
связью: их нельзя переставлять, между ними либо вовсе нельзя вставить никаких
других морфем (например, в вы-брас-ыва-ть, рыб-о-лов), либо же можно вставить
лишь немногие морфемы из жестко ограниченных списков (тепл-ая, тепл-оват-ая,
тепл-еньк-ая, тепл-оват- ень-кая’, погод-а, погод-к-а; да-ть, да-ва-ть).
Показательно в этом отношении сравнение в русском языке предлогов и приставок, в
частности параллельных (у и у-, от и от- и т. д.). Предлоги легко отделяются от
слова, перед которым стоят и с которым связаны по смыслу, вставкой других слов:
у стола; у большого стола; у небольшого, недавно купленного стола и т. д.
Поэтому вполне закономерно считать предлог от-дельным словом (хотя он и не
составляет акцентного слова, см. § 79). Приставка же неотделима от корня, перед
которым стоит: в унести, отнести между у- или от- и -нести ничего нельзя
вставить. Позиционная самостоятельность характеризует все типы слов в языке,
хотя и не в одинаковой степени.

§ 90. Более высокая ступень самостоятельности слова — синтаксическая
самостоятельность—заключается в его способности получать синтаксическую функцию,
выступая в качестве отдельного однословного предложения или же члена предложения
(подлежащего, сказуемого, дополнения и т. д.). Синтаксическая самостоятельность
свойственна не всем словам. Предлоги, например, не могут быть ни отдельными
предложениями (исключения вроде Без! как ответ на вопрос Вам с сахаром или без?
единичны), ни сами по себе (без знаменательного слова) членами предложения 1 .
То же самое можно сказать и о многих других типах служебных слов — о союзах,
артиклях, частицах и т. д. Все же некоторые лингвисты кладут в основу общего
определения слова как раз критерий синтаксической самостоятельности, причем
обычно даже в более узкой формулировке: слово определяют как минимальную
единицу, способную в соответствующей ситуации выступать изолированно, в качестве
отдельного предложения.

1 Случаи типа «Какой предлог здесь нужно употребить?» — «На», разумеется,
должны быть исключены из рассмотрения: в этих случаях мы используем язык в
метаязыковой функции (см. § 7 и сноску 1 на с. 74).

§ 91. Имеется расхождение между двумя подходами к определению слова,
связанное главным образом с различной трактовкой служебных слов. Первая точка
зрения в известной мере уравнивает служебные слова со знаменательными на том
основании, что и те и другие обладают признаком подвижности в предложении (хотя
и не в одинаковой степени). Вторая точка зрения, напротив, резко
противопоставляет знаменательные слова по крайней мере тем служебным, которые не
способны составить отдельное предложение: такие служебные слова вообще не
признаются словами. Традиционные представления о слове в русском, других
славянских, западноевропейских и многих других языках, в значительной мере
опирающиеся на «орфографическое слово» — цепочку букв между двумя пробелами,
стоят, в общем, ближе к первой точке зрения. Не следует, впрочем, думать, будто
«орфографическое слово» всегда совпадает со словом как подвижной в предложении,
но линейно-неделимой единицей языка. Ведь орфография консервативна, она всегда в
той или иной мере отстает от развития языка и порой дает чисто условное решение
вопроса о раздельном или слитном написании. Так, в русском языке многие
сочетания предлога с существительным давно уже стали нерасторжимыми и
превратились в наречия, но русская орфография во многих случаях сохраняет
раздельное написание (на глазок, на попа, на слом, на побегушках, на плаву, на
корточки и многие другие).

Первая точка зрения вполне соответствует и практике словарей, в которых все
служебные слова даются отдельными статьями. Напротив, понятие акцентного слова в
некоторых случаях больше соответствует концепции синтаксического слова 1 .

§ 92. Нужно, впрочем, иметь в виду, что, какую бы точку зрения на
слово мы ни приняли, мы всегда столкнемся с трудными случаями, допускающими
двоякую трактовку. Одна из трудностей связана с так называемыми аналитическими
(сложными) формами, например, такими, как русск. буду читать, читал бы, англ.
has read , will read , is reading , has been reading , нем. hat gelesen , wird
lesen , wird gelesen haben и т. д. С одной стороны, эти и другие подобные
образования справедливо рассматриваются как формы глагола (соответственно
читать, to read , lesen ), т. е. формы одного слова. С другой стороны, между
компонентами этих форм возможна (в определенных случаях даже обязательна)
вставка других слов («Я буду с интересом читать эту книгу», «Не has never read
this book » ‘Он никогда не читал этой книги’); компоненты иногда могут меняться
местами («Ты бы читал дальше, а не спорил»); выходит, что перед нами сочетания
слов. Получается противоречие: одно и то же явление оказывается одновременно и
одним словом (формой одного слова), и сочетанием двух (или более) слов. Но это
противоречие— не результат логической ошибки. Это — противоречие в самом языке,
расхождение между функциональной и структурной стороной образований,
называемыханалитическими формами: будучи функционально не более как формами
слова, эти образования по своему составу и строению представляют собой сочетания
слов —знаменательного и служебного (или знаменательного н нескольких служебных)
1 . Разумеется, сказанное относится не только к аналитическим формам глагола, но
и каналогичным явлениям в области других частей речи, в том числе и к предложным
сочетаниям вроде стола.

1 Не всегда, так как, например, у стола составляет одно акцентное и
одновременно одно синтаксическое слово, но в сочетании у нового стола предлог
входит в одно синтаксическое слово с стола (у…стола) и вместе с тем в одно
акцентное слово с нового (у нового).

Есть и другие специальные случаи: отделяемые приставки в немецком, явления
так называемой групповой флексии (например, в английском, шведском, тюркских и
некоторых других языках), «вынесение за скобку» общей части двух сложных слов в
русских сочетаниях типа до- и послевоенный, право- и левобережный 2 .

§ 93. Подытоживая сказанное, можно сформулировать следующее рабочее
определение слова как языковой единицы: слово — минимальная относительно
самостоятельная значащая единица языка; относительная самостоятельность слова —
большая, чем у морфемы,— последовательнее всего проявляется в отсутствии у него
жесткой линейной связи с соседними словами (при наличии, как правило, жесткой
связи между частями слова), а кроме того, в способности многих слов
функционировать синтаксически — в качестве минимального (однословного)
предложения либо в качестве члена предложения.

§ 94. Как и все другие языковые единицы, слово выступает в системе
языка в качестве абстрактной единицы — инварианта и наряду с этим, как правило,
также в виде набора своих вариантов; в речи (в речевом акте и в тексте) оно
реализуется в виде конкретного экземпляра, т. е. «речевого слова». Инвариант
слова, как уже было отмечено выше (§ 10), называют лексемой. Экземпляр слова в
речи соответственно назовем л е к с о м. Устойчивые сочетания, функционирующие
наподобие слова (например, железная дорога, выйти в люди, как пить дать), мы
будем называть составными лексемами, а их экземпляры в речи — составными
лексами.

1 См.: Жирмунский В. М. Общее и германское языкознание. Л., 1976. С. 87—88. 2
Не касаемся здесь критерия морфологической цельнооформленности слова,
отграничивающего сложные слова вроде железнодпрожный от устойчивых
словосочетаний тина железная дороги. Хотя этот критерий во многих случаях
применим к материалу русского и некоторых других языков, он не имеет того
универсального значения, которос ему иногда приписывают.

Что касается языковых вариантов слова, то, поскольку слово — единица
значительно более сложная, чем фонема, языковое варьирование этой единицы носит
тоже более сложный характер. Это варьирование может быть чисто фонетическим
варьированием экспонента (ср. такие варианты, как калоша и галоша), иногда
связанным с различием стилей или профессиональных подъязыков (рапорт у моряков —
рапорт в остальных случаях, см. § 21) либо с фонетическими условиями окружающего
контекста (английский неопределенный артикль а перед согласным и an перед
гласным: a thought ‘мысль’ — an idea ‘идея’). Варьирование слова может быть
(несущественным для значения) варьированием морфемного состава слова (прочесть —
прочитать) в сочетании с той или иной стилистической дифференциацией (как в
картофель — картошка) или без нее. Варьирование слова может, напротив, касаться
одной только содержательной его стороны (семантические варианты многозначного
слова, например аудитория ‘учебная комната’ и аудитория ‘состав слушателей’, о
чем речь будет ниже). Во всех этих столь разнородных случаях мы вправе говорить
о языковых вариантах соответствующего слова, о его аллолексемах (аллолексах). В
таком языке, как русский, и в очень многих других весьма важным видом языкового
варьирования слова является его грамматическое варьирование, т. е. образование
его грамматических форм, или словоформ (пишу, пишешь, писать и т. д.), в том
числе и аналитических (буду писать, писал бы).

2. ЛЕКСИЧЕСКОЕ
ЗНАЧЕНИЕ СЛОВА

а) Вступительные замечания

§ 95. Содержательная, или «внутренняя», сторона слова представляет
собой явление сложное, многогранное. В содержании слова, и прежде всего слова
знаменательного, следует различать два момента. О них хорошо говорит крупнейший
русский языковед XIX в. Александр Афанасьевич Потебня (1835—1891): «..слово
заключает в себе указание на известное содержание, свойственное только ему
одному, и вместе с тем указание на один или несколько общих разрядов, называемых
грамматическими категориями, под которые содержание этого слова подводится
наравне с содержанием многих других» 1 . Заключенное в знаменательном слове
указание на те или иные «общие разряды», т. е. на определенные грамматические
категории, называется грамматическим значением (данного слова или его отдельной
формы). Так, в слове теплая (в данной словоформе) грамматическим значением
является указание на род (женский), число (единственное), падеж (именительный),
а также (в любой словоформе — теплый, теплая, теплого и т. д.) на грамматический
класс слов, т. е. часть речи (прилагательное). Грамматическими значениями
занимается грамматика.

1 Потебня А. А. Из записок по русской грамматике. 3-е изд. М., 1958. Т. 1—2.
С. 35 (1-е издание вышлов 1874 г.).

Заключенное же в слове указание на «известное содержание, свойственное только
ему одному», т. е. только данному слову в отличие от всех других слов,
называется лексическим значением. Лексическое значение, как правило, остается
одним и тем же во всех грамматических формах слова, в том числе и аналитических.
Таким образом, оно принадлежит не той или иной словоформе, а лексеме в целом.
Лексическое значение слова теплый — это то значение, которым это слово
отличается от всех других слов русского языка, прежде всего от соотносительных
по смыслу (т. е. от холодный, горячий, прохладный, тепловатый), а далее и от
всех остальных (кислый, желтый, высокий, передний, восьмой, человек, гора,
бежать, вприкуску и т. д.). Лексикология и лексическая семасиология как раз и
занимаются исследованием лексического значения, индивидуально присущего каждому
знаменательному слову. Что касается служебных слов, то вопрос о их лексическом
значении не имеет однозначного решения в науке. Ясно только, что они
функционируют в предложении как выразители тех или иных грамматических значений
отдельных слов и тех или иных смысловых и формальных связей между словами и что,
таким образом, грамматическое значение является в их содержании ведущим, если
вообще не единственным.

§ 96. Важнейшую часть лексического значения,. его, так сказать, ядро
составляет у большинства знаменательных слов мыслительное отображение того или
иного явления действительности, предмета (или класса предметов) в широком смысле
(включая действия, свойства, отношения и т. д.). Обозначаемый словом предмет
называют денотатом, или референтом 1 , а отображение денотата (класса денотатов)
— концептуальным значением слова, или десигнатом 2 . Кроме ядра в состав
лексического значения входят так называемые коннотации, или созначения 3 —
эмоциональные, экспрессивные, стилистические «добавки» к основному значению,
придающие слову особую окраску. В каждом языке есть и такие знаменательные
слова, для которых не дополнительным, а основным значением является выражение
тех или иных эмоций (на-пример, междометия вроде ого! тьфу! или брр!) или же
передача команд — побуждений к определенным действиям (стоп! прочь! брысь! на! в
смысле ‘возьми’ и т. п.). В лексическом значении слова выделяются три стороны,
или грани: 1) отношение к денотату — это так называемая предметная отнесенность
слова; 2) отношение к категориям логики, и прежде всего к понятию,— понятийная
отнесенность; 3) отношение к концептуальным и коннотативным значениям других
слов в рамках соответствующей лексической системы — этот аспект значения иногда
называют значимостью (фр. valeur ).

1 Денотат— от лат. denotatum «отмеченное, обозначенное’; референт— от англ.
to refer ‘отсылать, иметь отношение’, т. е. ‘то, с чем соотносится, на что
указывает слово’.

2 Концептуальный — от лат. conceptus ‘представление о чем-либо, понятие’.
Десигнат — от лат. design д tum ‘обозначенное посредством знака’.

3 Коннотация (от лат. con ‘вместе с’ и not д lio ‘обозначение’) — букв.
‘обозначение чего-либо совместно с чем-то другим, попутно’, т. е. ‘добавочное,
сопутствующее значение’.

б) Предметная отнесенность

§ 97. Денотатами слова могут быть предметы, события, свойства,
действия, наблюдаемые в окружающем нас мире — в природе и в обществе (ср.
денотаты слов собака, погода, газета, зеленый, продолжаться, курить, вверх,
четыре); чувства и ощущения внутреннего мира человека, моральные и логические
оценки и понятия, выработанные развитием духовной культуры, идеологии и т. д.
(ср. денотаты слов радость, томиться, казаться, вспомнить, честно, совесть,
гордый, сентиментализм, по-видимому). Денотатами слов могут быть и элементы
языка (как и язык в целом), процессы, протекающие при функционировании языка в
речи, действия, осуществляемые в процессе изучения языка, и т. д. (ср. денотаты
слов речь, слово, фонема, произносить, спрягать). С фиктивными, воображаемыми
денотатами соотнесены слова, десигнатами которых являются ложные понятия,
возникшие на каком-то этапе развития культуры, а позже отброшенные (черт, леший,
русалка, флогистон). Независимо от реального или фиктивного характера денотата
различают общую и частную предметную отнесенность. Общая предметная отнесенность
слова есть отнесенность его концептуального значения к целому классу (множеству)
денотатов, характеризующихся наличием у них каких-то общих признаков. Так, слово
собака обозначает любую собаку независимо от породы, цвета шерсти, клички и т.
д., т. е. класс (множество) собак; слово зеленый — любой оттенок и любой
конкретный случай зеленого цвета; слово курить — любой конкретный случай этого
действия. Частная предметная отнесенность слова есть отнесенность его
концептуального значения к отдельному, единичному денотату, к отдельному,
индивидуальному предмету, к отдельному конкретному проявлению свойства, действия
и т. д. Так, в приводимых ниже предложениях слова собака, зеленый и курить
обозначают уже нечто совершенно конкретное: В комнату вбежала большая черная
собака. Записка была написана зелеными чернилами. Стоя у окна, он нервно курил.

§ 98. По способности выступать в общей или частной отнесенности
большинство знаменательных слов делятся на три группы: 1) имена собственные, 2)
нарицательные слова и 3) так называемые указательно-заместительные, или
местоименные, слова.

1. Имена собственные всегда выступают (пока они остаются именами
собственными) только в частной предметной отне-сенности. Нева — это одна,
совершенно определенная река; Киев — вполне определенный город, расположенный в
определенной точке земного шара; Герцен — определенный человек, живший с 1812 по
1870 год, написавший «Былое и думы», «Кто виноват?» и другие произведения. Берем
ли мы имя собственное как элемент языка или в его употреблении в речи, оно в
любом случае соотнесено с индивидуальным предметом. Это справедливо и
применительно к таким многократно повторяющимся именам собственным, как личные
имена Татьяна (Таня), Виктор (Витя), названия населенных пунктов вроде
Покровское, Александровка и т. д. Дело в том, что все многочисленные Тани не
имеют никакого общего им всем и вместе с тем присущего только им одним признака
(кроме самого этого имени Таня, но имя не есть реальный признак вещи). Тем самым
все Тани не объединяются в «класс Тань» (или если при случае и объединяются, то
лишь в чисто «вербальный», но никак не реальный класс денотатов).

2. Нарицательные слова, например река, город, писатель, девушка или
приведенные выше собака, зеленый, курить, могут выступать и в общей, и в частной
предметной отнесенности. В системе языка (в его словаре), в отвлечении от
конкретного текста, такие слова всегда имеют, как об этом уже говорилось, общую
отнесенность. В речи, в тексте нарицательные слова обладают либо общей, либо
частной отнесенностью, в зависимости от характера соответствующего высказывания.
Ср. частную отнесенность слов в предложениях Город стоит на берегу реки; В
комнату вбежала собака и в других, приве-денных выше, и общую предметную
отнесенность тех же слов в таких общих утверждениях, как «Во всех странах
наблюдается отлив сельской молодежи в город*; «Собака — друг человека»; «Зеленый
цвет действует успокаивающе на нервы»; «Курить — вредно».

3. Указательно-заместительные слова составляют количественно
небольшую, но важную группу. Это местоимения, например я, ты, он, этот, мой,
какой, такой, столько, и местоименные наречия, например так, здесь, там, тогда и
др. В системе языка они имеют, как и нарицательные слова, только общую
предметную отнесенность (и притом отнесенность к очень большим и широким классам
денотатов): я — любой говорящий, ты — любой собеседник, здесь — любое место,
находящееся вблизи говорящего или указанное в предыдущем контексте, и т. д. О
слове это В. И. Ленин справедливо заметил: «Самое общее слово» 1 . Вместе с тем
в речи все указательно-заместительные слова в отличие от нарицательных выступают
всегда только в частной отнесенности: в любом высказывании я — вполне конкретное
лицо, автор этого высказывания, ты — вполне конкретный собеседник, здесь — место
вблизи данного говорящего и т. д. В диалоге частная отнесенность такого рода
слов непрерывно меняется. Если же местоимение получает общую отнесенность, оно
перестает быть местоимением (ср.: «Наше внутреннее я» — где я уже не
местоимение, а имя существительное).

§ 99. Имена собственные и нарицательные слова объединяются вместе как
слова-названия, выполняющие номинативную (назывную) функцию 2 .
Указательно-заместительные слова противостоят им как слова-указатели и слова —
заместители названий. Соответственно говорят о дейктической (т. е. указательной)
3 и о заместительной функциях. Слова эти называют также ситуативными, так как
они получают совершенно различный и даже прямо противоположный смысл в
зависимости от ситуации, в которой употреблены (в зависимости от предшествующего
контекста или, при устном общении, в зависимости также от жестов, движения глаз
говорящего лица и т. д.). Так, вопрос «Вы поедете туда?» будет иметь совершенно
разный смысл смотря по тому, какое место (город, страна и т. д.) было перед этим
упомянуто или в какую сторону направлен указательный жест спрашивающего.
Выступая вместо слова-названия, слово-заместитель делает ненужным повторение
этого названия в последующем отрезке текста. Ср.: «В комнату вбежала собака. Она
(вместо собака) громко залаяла». Или: «Я вышел на лестницу. Там (вместо на
лестнице) было темно».

1 Ленин В. И. Конспект книги Гегеля »Лекции по истории философии» // Ленин В.
И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 249.

а Номинативный — от лат. nominat п vus ‘относящийся к наименованию, назывной’
(ср. также nominativus ‘именительный падеж’).

3 Дейктический — от др.-грсч. deiknymi ‘показываю’.

§ 100. Рассмотренные группы знаменательных слов не отделены друг от
друга глухими, непроходимыми перегородками. Имя собственное легко получает
значение нарицательного, т. е. способность обозначать целый класс однородных в
каком-либо отношении предметов (лиц и т. д.) и тем самым способность выступать и
в общей пред-метной отнесенности. Яркий пример — имена некоторых литературных
персонажей: Плюшкин (в нарицательном значении ‘скупец, мелочно-скаредный
человек’), Манилов (‘пустой благодушный мечтатель’), Хлестаков (‘безудержный
хвастун’), Отелло (‘ревнивец’), Яго (‘коварный клеветник’), Тартюф (‘ханжа’) и
т. д. Сходным образом иногда имена реальных лиц, а также географические названия
получают более общее, т. е. нарицательное, значение. В ряде случаев
нарицательные слова развиваются из имен собственных или образуются от них. Так,
из имени римского полководца и императора Юлия Цезаря ( Caesar ) возникли
нарицательные нем. Kaiser ‘император’, русск. кесарь, цесарь, откуда в
дальнейшем царь; а из имени франкского короля Карла Великого — нарицательные
русск. король, чешек, kral , польск. krol с тем же значением. Имя собственное —
название местности — получает нарицательное значение как название того или иного
изделия, например палех, хохлома, болонья, цинандали. С другой стороны, имена
собственные возникают на базе нарицательных слов. Иногда нарицательное слово
получает преимущественную отнесенность к какому-то одному представителю класса и
тем самым начинает сближаться с именем собственным; так, слово начальник, или
шеф, и т. п. в устах служащих какого-либо учреждения преимущественно начинает
обозначать именно их начальника, город для деревенского жителя — чаще всего
конкретный, ближайший к данной деревне город и т. д. Затем так возникают
настоящие имена собственные. Например, Стамбул (турецк. Istanbul ) есть
ис-кажение греческого выражения eis ten polin ‘в город’. Ср. и наше Городок (в
Витебской области БССР).

Нет резкой грани и между указательно-заместительными и нарицательными
словами. Так, слова вышеупомянутый, следующий близки по своему характеру к
местоимениям тот, этот, такой; слова вчера, завтра — к местоименным наречиям
тогда, теперь; слова справа, слева — до некоторой степени к местоименным
наречиям здесь, там, поскольку у всех этих слов «ситуативное наполнение»
оказывается весьма изменчивым. Относительность значения, характерная для
заместительных слов, наблюдается и в таких названиях, как термины родства (отец,
мать, сын, дочь, племянник), в словах земляк, сосед, однокурсник, тезка,
соперник, приятель и в ряде других. С другой стороны, ср. выше пример
превращения местоимения я в имя существительное.

в) Соотношение слова и понятия

§ 101. Логика издавна рассматривает понятие как одну из форм отражения
мира в мышлении. Понятие представляет собой «результат обобщения и выделения
предметов (или явлений) некоторого класса по определенным общим и в совокупности
специфическим для них признакам. Обобщение осуществляется за счет отвлечения от
всех особенностей отдельных предметов и групп предметов в пределах данного
класса»1. Понятие, выраженное словом, соответствует, таким образом, не
отдельному денотату, а целому классу денотатов, выделенному по тому или иному
признаку, общему для всех денотатов этого класса. Из сказанного вытекает, что из
всех типов слов только нарицательные слова служат для прямого выражения понятий.
Однако косвенно соотнесены с понятиями и другие типы слов.

Имена собственные, как сказано, являются названиями индивидуальных предметов,
но эти индивидуальные предметы мыслятся как входящие в определенные общие
классы, вследствие чего и имя собственное подводится в сознании говорящих под
тот или иной общий класс и связывается с соответствующим понятием. Так, Нева
соотносится с классом рек, либо (в письменном изображении в кавычках — «Нева») с
классом периодических изданий (журнал «Нева»), либо с классом гостиниц,
пароходов и т. д. Любое имя собственное имеет смысл при условии такого
соотнесения с соответствующим общим понятием.

Отчетливо соотнесены с понятиями указательно-заместительные, а также
служебные слова и даже междометия (например, тьфу! с понятием отвращения,
презрения, стоп! с понятием запрещения дальнейшего движения и т. д.). В общем,
прямо выражают понятия или косвенно соотнесены с ними все разряды слов.

§ 102. Понятия, с которыми так или иначе соотнесены слова языка, не
обязательно являются научными, логически обработанными понятиями,
соответствующими современному уровню познания мира человеком. Лишь часть слов
языка, особенно те, которые выступают как специальные термины науки и техники,
действительно выражают научные понятия. Но термины — особая область лексики,
хотя и не отграниченная резко от лексики бытовой. Обычные же бытовые слова
связаны с понятиями «бытовыми», часто «донаучными», сложившимися в глубокой
древности или существенно упрощенными и огрубленными по сравнению с
соответствующими понятиями науки.

* Философская энциклопедия. М., 1967. Т. 4. С. 316.

Для астрономии «звезда» и «планета» — разные понятия (их существенные
признаки совершенно различны), а в повседневном языке концептуальное значение
слова звезда охватывает без различия и то и другое. Даже при кажущемся
совпадении научного и бытового понятия более внимательное рассмотрение
показывает, что они содержат нетождественные признаки. Современное научное
понятие «вода» включает признак химического состава (Н 2 О), тогда как бытовое
понятие, выраженное словом вода, возникло задолго до познания химического
состава веществ (и современным ребенком усваивается задолго до первых уроков
химии). Содержание бытового понятия (концептуального значения) «вода» может быть
определено примерно как ‘прозрачная бесцветная жидкость, образующая ручьи, реки,
озера и моря’.

§ 103. Языковой формой выражения и закрепления понятия (научного или
бытового) может быть не только слово, но и словосочетание, иногда даже очень
длинное и сложное (например, «лицо, внесенное в списки избирателей»; «пассажир,
у которого в момент проверки не оказалось проездного билета» и т. п.). Что же
касается раскрытия содержания понятия, то такое раскрытие может быть разным по
степени полноты и глубины и достигается оно не с помощью одного слова или
словосочетания, называющего это понятие, а с помощью сложного, развернутого
определения или даже обстоятельного разъяснения, состоящего порой из многих
предложений.

г) Системные связи между значениями слов

§ 104. Концептуальное значение слова существует не изолированно, а в
определенном соотношении с концептуальными значениями других слов, прежде всего
слов того же «семантического поля». Термином семантическое поле обозначают
большее или меньшее множество слов, точнее — их значений, связанных с одним и
тем же фрагментом действительности. Слова, значения которых входят в поле,
образуют «тематическую группу» более или менее широкого охвата. Примеры таких
групп: слова, обозначающие время и его различные отрезки (время, пора, год,
месяц, неделя, сутки, час и т. д., также весна, зима… утро, вечер и пр.);
термины родства (отец, мать, сын, брат, кузина и т. д.); названия растений (или
более узкие группы: названия деревьев, кустарников, грибов и т. д.); названия
температурных ощущений (горячий, теплый, прохладный, холодный и т. д.); названия
процессов чувственного восприятия (видеть, слышать, заметить, почувствовать,
ощутить), процессов мысли (думать, полагать, считать, догадываться, вспоминать)
и пр. С точки зрения их внутренних смысловых отношений слова, принадлежащие к
одной тематической группе, должны рассматриваться как некая относительно
самостоятельная лексическая микросистема.

В рамках тематической группы выделяются разные типы семантических связей.
Важнейшая из них—иерархическая связь по линии род — вид между обозначением более
широкого множества (более общего, родового понятия), так называемым гиперонимом,
и обозначениями подчиненных ему подмножеств, входящих в это множество, т. е.
«именами видовых понятий» — гипонимами. Так, гиперониму животное подчинены
гипонимы собака, волк, заяц и т. д., составляющие вместе «лексическую парадигму»
(§ 33). Приведенные гипонимы в свою очередь являются гиперонимами для других,
более частных гипонимов. Например, собака выступает как гипероним по отношению к
таким гипонимам, как бульдог, такса, дворняжка и т. д. Слова бульдог, собака и
животное могут относиться к одному и тому же денотату, однако заменяемость этих
слов — од-носторонняя: гипероним всегда может быть употреблен вместо своего
гипонима, но не наоборот. Иногда в подобных иерархических системах в роли того
или иного звена выступает не слово, а словосочетание, например в русском языке в
иерархическом ряду дерево — хвойное дерево — ель.

§ 105. Смысловым отношением слова, с одной стороны, к его гиперониму,
а с другой — к «соседям», остальным гипонимам того же гиперонима, определяется
объем и содержание выражаемого в слове понятия. Учитывая это отношение, можно
сформулировать логическое определение концептуального значения слова, т. е. его
«опре-деление через ближайший род и видовое отличие». А более подробный анализ
всех смысловых связей, в которых участвует данное слово, позволяет «расщеплять»
концептуальное значение на его мельчайшие составляющие—отдельные семы. Такое
«расщепление» получило название компонентного анализа. Выделяемые семы отчасти
выступают в качестве интегрирующих семантических признаков, которые объединяют
данное значение с какими-то другими, а отчасти — в качестве дифференциальных
семантических признаков, отграничивающих одно значение от другого. Так,
концептуальные значения русских слов мать, отец, брат, кузина и т. д.
объединяются интегрирующим признаком ‘(кровный) родственник* и различаются тремя
дифференциальными признаками:

1) принадлежность к поколению (‘моему’, ‘старшему на одну ступень’, ‘старшему
на две ступени’ и т. д.); 2) ‘прямое/непрямое родство/двоюродность’ и т. д.; 3)
‘пол’. Каждый элемент системы характеризован в отношении каждого из признаков.
Так, тетка в противоположность, например, сестре (‘мое поколение’), бабушке
(‘поколение, старшее на две ступени’) и т. д. принадлежит к поколению родителей;

2) в противоположность матери не является прямой родственницей по восходящей
линии;

3) наконец, в противоположность дяде (с которым совпадает по двум остальным
признакам) является женщиной. Если мы возьмем систему терминов родства в более
широких рамках, включая и свойство, т. е. родство через браки, мы должны будем
учесть еще признак

4) ‘кровное родство/родство через браки’ и 5)’со стороны жены/со стороны
мужа’. Так, именно по 5-му признаку различаются в ‘поколении родителей’ теща и
свекровь, в ‘моем поколении’ — шурин (брат жены) и деверь (брат мужа). Как и
дифференциальные признаки фонем (§ 57), дифференциальные семантические признаки
выделяются в противопоставлениях ‘

Для четкости выделения этих признаков важно опираться на случаи, когда два
элемента противопоставлены только по одному признаку, как это мы видели в
приведенных сейчас примерах. Есть, однако, такие лексические системы, в которых
противопоставление элементов носит глобальный (нерасчлененный) характер, т. е.
осуществляется сразу по многим сопряженным признакам. Так в большинстве случаев
обстоит дело с названиями животных и растений. Например, для ряда бульдог,
такса, шпиц, дворняжка интегрирующий признак ‘собака’ выделяется просто, четкое
же выделение дифференциальных признаков оказывается затруднительным 2 .

Сложность строения лексических систем и микросистем проявляется, в частности,
в том, что в отдельных звеньях определенные признаки оказываются как бы
постоянно нейтрализованными, невыраженными. В таких случаях мы будем говорить о
синкретизме 3 . Так, в значении слова невестка наблюдается синкретизм признака
‘поколение’, так как это слово применимо и к жене брата (‘мое поколение’) и к
жене сына (‘поколение детей’). Но здесь синкретизм лишь частичный, поскольку,
например, жену отца или дедушки никогда не называют невесткой. В значении слов
тетка (тетя) и дядя наблюдаем полный синкретизм признака ‘кровное
родство/свойство’. Наконец, есть обобщающие термины родители и ребенок,— дети, в
которых представлен синкретизм признака пола.

§ 106. Разновидностями лексических микросистем являются также 1)
антонимические пары и 2) синонимические ряды.

1. Антонимические пары объединяют а н т о н и м ы *, т. е. слова,
диаметрально противоположные по концептуальному значению. Они могут быть (а)
разнокорневыми, например добрый : злой, умный : глупый, холодный : горячий,
любовь : ненависть, день: ночь, уважать : презирать, поднять : опустить, поздно
: рано, справа : слева, или же (б) образованными от одного корня, например
надводный : подводный, одеть : раздеть, счастливый : несчастный, порядок :
беспорядок.

2. Синонимический ряд может содержать два и более синонимов 5 , т. е. слов,
частично, а в иных случаях даже полностью сов-

1Что касается интегрирующих семантических признаков, то их можно сравнить с
теми ДП фонем, которые выделяются в групповых противопоставлениях.

2 И все-таки лингвисту при составлении словаря приходится этим заниматься. В
русских словарях дворняжка четко отделяется от первых трех (и других подобных)
названий признаком «беспородности’, но для остальных слов словари указывают
самые разные признаки — предназначение («комнатная, охотничья’), форму морды,
тела, ног и т. д.

3 Синкретизм — постоянное объединение в одной форме нескольких значений (или
компонентов значения), которые в соотносительных случаях разделены (или в
прошлую эпоху были разделены) между разными формами (от др.-греч. synkretismos
‘примирение враждующих сторон’). Синкретизм наблюдается в самой системе, в ее
единицах, тогда как нейтрализация противопоставлений имеет место при
функциони-ровании единиц в речи.

4 Антоним — от др.-греч. anti ‘против’ и опута (опота) ‘имя’ — букв.
‘противоположное имя’.

5 Синонимы (ед. ч. синоним) — от др.-греч. synonyma букв. ‘соименные’, т. е.
‘слова с одинаковымзначением’.

падающих по концептуальному значению, но различающихся своими коннотациями,
сферой употребления, сочетаемостью с другими словами, часто оттенками
концептуального значения и т. д. Так, в синонимическом ряду смотреть : глядеть :
глазеть : взирать между первыми двумя синонимами отмечается концептуальное
различие в степени целеустремленности, сосредоточенности действия (ср.
внимательно смотреть, но «рассеянно глядел перед собой, не замечая
собеседника»); вместе с тем в противоположность стилистически нейтральному,
прозаическому смотреть в слове глядеть чувствуется некоторая поэтичность и
свежесть, так что в поэтическом контексте это слово может обозначать и
‘увлеченно смотреть’ (ср. у Некрасова: «Что ты жадно глядишь на дорогу/В стороне
от веселых подруг?»). Последние два синонима этого ряда выделяются прежде всего
эмоциональными и стилистическими коннотациями: глазеть — слово неодобрительное и
грубоватое, а взирать — очень книжное и «высокое» (и, как многие другие
«высокие» слова, нередко употребляемое также иронически); вместе с тем и в этих
двух синонимах есть определенные концептуальные оттенки: глазеть — «смотреть с
праздным любопытством’, а взирать— ‘смотреть бесстрастно, незаинтересованно,
сохраняя полное спокойствие и равнодушие’. В некоторых случаях различие между
членами ряда только или главным образом в оценке— положительной или
отрицательной: ср. соратник и приспешник. Встречаются (особенно в
терминологической лексике) и абсолютные синонимы— слова с полностью совпадающими
значениями, например языковедение = языкознание = лингвистика, уподобление ==
ассимиляция. Иногда один из таких абсолютных синонимов начинают чаще применять в
научной, а другой — в научно-популярной литературе, что может привести к
возникновению определенных коннотаций и тем самым к некоторой дифференциации и
этих синонимов.

д) Значение слова и различия между языками

§ 107. Слова, обозначающие в разных языках одни и те же или близкие
явления действительности, часто оказываются нетождественными, заметно
расходящимися по своим концептуальным значениям. Так, в русском языке мы
различаем голубой и синий, а в некоторых других языках этим двум словам
соответствует одно — англ. blu е, фр. bl е u , нем. bl а u . Русское слово рука
обозначает всю верхнюю конечность человека (или обезьяны) — от плеча до кончиков
пальцев; правда, у нас есть еще отдельное слово кисть для части руки ниже
запястья, но это последнее слово применяется редко, в специальных случаях:
нормально мы говорим подать руку, пожать руку, взять за руку, мыть руки и т. д.,
а не «подать кисть», «пожать кисть» и пр. В некоторых же других языках значение
русского рука «распределено» между двумя словами: одно из этих слов регулярно (а
не изредка, как русское кисть) используется для обозначения кисти руки — это
англ. hand , нем. Hand , фр. main ; другое — соответственно arm . Arm , bras —
для остальной части руки и лишь в специальных случаях для руки в целом. Русское
слово пальцы в современном языке относится и к пальцам рук, и к пальцам ног; в
некоторых других языках такого общего слова нет, а существует по два слова —
одно для пальца на руке (англ. finger , нем. Finger , фр. doigt ), другое—для
пальца на ноге (англ. toe , нем. Zehe , фр. orieil ). Зато мы различаем мыть и
стирать (о белье и т. п.), а немцы объединяют то и другое в одном глаголе
waschen .

Иногда расхождения между языками касаются не отдельных слов, а целых
лексических микросистем. Например, в системе терминов родства в некоторых языках
оказываются существенными семантические дифференциальные признаки, не играющие
роли в рассмотренной выше (§ 105) русской системе. В частности, современному
русскому слову дядя во многих языках соответствует по два слова: 1) лат. patruus
, 6 o л-. чучо, польск. siryj (также и др.-русск. старый) — для брата отца и 2)
лат. avunculus , болг. вуйчо, польск. wuj (и др.-русск. уй) — для брата матери.
В саами (лопарском) языке для дяди по отцу (а также для тетки с материнской
стороны) существенным является еще один признак — ‘моложе или старше отца’ (для
тетки — ‘моложе или старше матери’).

Иногда, напротив, оказывается несущественным признак, казалось бы, очень
важный, например признак пола 1 . Так, в малайском языке рядом с общим
обозначением saudara ‘брат или сестра’ (включающим также двоюродных. братьев и
сестер) нет однословных обозначений отдельно для брата и отдельно для сестры, но
зато есть особые слова, с одной стороны, для младших, с другой стороны, для
старших братьев и сестер (без различия пола), а кроме того, еще разные слова для
понятий ‘старшие сестры’ и ‘старшие братья’ (включая двоюродных). В венгерском
языке вплоть до XIX столетия также не было слов со значением ‘брат’ (соврем
fiver ) и ‘сестра’ (соврем, nouer ) 2 , a употреблялись только (существующие и
сейчас) отдельные слова для старшего и для младшего братьев, а также для старшей
и для младшей сестер.

§ 108. На основании такого рода различий между языками в cjcnfdt
словаря и в значениях слов (а также и аналогичных различий грамматического
порядка) была выдвинута «гипотеза лингвистической относительности». Ее
сторонники — американцы Э, Сепир (1884—1939) и особенно Б. Уорф (1897—1941) —
утверждают, что не только язык, но и само «видение мира» оказывается у разных
народов разным, что каждый народ видит мир через призму своего языка и потому
мыслит и действует иначе, чем другие народы.

Правильны или неправильны эти утверждения?

1 В русском языке, как мы видели, синкретизм признака пола наблюдается только
в дополнительных членах системы {родители и ребенок. — дети). Это же можно
сказать о нем. Geschwister ‘братья и или сестры».

2 Эти слова представляют собой поздние образования — сложные слова: их второй
компонент ver в самостоятельном употреблении значит ‘кровь, кровный
родственник’, а первый компонент указывает на мужской или женский пол
соответственно.

Если говорить о з а к о н а х, по которым протекает мышление, то они, как мы
уже отметили выше (§ 16), безусловно являются общечеловеческими,
интернациональными, именно таковы принципы отражения действительности сознанием
человека, законы формирования понятий на основе обобщения признаков, законы
оперирования этими понятиями и т. д. Следовательно, не может быть русского,
английского, лопарского, малайского и т. д. мышления, а есть единое
общечеловеческое мышление. Вместе с тем конкретный инвентарь понятий, осознанных
коллективом и устойчиво закрепленных в концептуальных значениях слов, во многом
отличается от языка к языку и, в истории одного языка, от эпохи к эпохе. Однако
эти различия, вопреки представлениям Сепира и Уорфа, не порождаются языком, а
только проявляются в языке. Порождаются же они непосредственно или опосредованно
различиями в общественной практике, в культурно-историческом опыте народов. Так,
у лопарей в старину существовал обычай, согласно которому вдова выходила замуж
за младшего неженатого брата своего покойного мужа, а вдовец женился на младшей
незамужней сестре своей покойной жены; таким образом, младшие дяди со стороны
отца были для детей «потенциальными отчимами», а младшие тетки со стороны матери
— «потенцнальнымя мачехами». Это их особое правовое положение и обусловило
закрепление за ними специального слова; теперь обычай этот давно оставлен, но
возникшее благодаря ему отдельное обозначение сохранилось и поныне.

Конечно, во многих случаях мы не можем конкретно объяснить различие
между языками различиями в общественной практике, но это не меняет дела в
принципе. Ведь отражение действительности — не пассивный, а активный процесс.
Отражая мир, человек определенным образом систематизирует и моделирует его, в
зависимости от своих практических потребностей. К тому же сама многогранность
объективной действительности, многообразие признаков предметов и явлений,
наличие всесторонних связей между ними дают реальные основания очень по-разному
группировать и объеди-нять эти предметы и явления в классы, выдвигая на передний
план то один, то другой из признаков. Рука в целом объективно представляет собой
известное единство, но вместе с тем кисть руки объективно отличается (по
выполняемым функциям и т. д.) от остальной части; пальцы рук и ног объективно
имеют сходные черты и так же объективно отличаются друг от друга и т. д. Разные
человеческие коллективы могли по-разному сгруппировать данные опыта и
соответственна закрепить эту группировку в значениях слов своих языков.

Хотя мы сейчас во многих случаях не можем конкретно объяснить практикой
происхождение того или иного различия между языками, мы в принципе знаем, что в
филогенезе, т. е. в истории становления и развития человека, человеческого
мышления и языка, дело обстояло именно так: общественная практика всегда была
здесь первична, а различия между языками — вторичны. Другое дело — в онтогенезе,
т. е, в индивидуальном развитии отдельного человека. Рассматривая роль языка в
становлении понятийного мышления индивида, мы должны признать, что каждый
новый член общества и каждое новое поколение, вступая в жизнь, усваивает знания
о мире при посредстве и потому в значительной мере, действительно, через призму
родного языка. Однако и последнее обстоятельство не создает каких-то
непроходимых перегородок между народами. Ведь понятие выражается, как мы знаем,
не только с помощью отдельного слова, но и в сочетаниях слов (§ 103). В
английском языке нет слова, соответствующего по значению русскому сутки, но то
же самое понятие без труда передается словосочетаниями day and night ‘день и
ночь’ или 24 hours ’24 часа’. Если, говоря по-английски, нужно разграничить
понятия ‘голубой’ и ‘синий’, к слову blue прибавляют определения light
‘светлый’, или Cambridge ‘кэмбриджский’ (для голубого) и dark ‘темный’, или
Oxford ‘оксфордский’ (для синего). В принципе все переводимо с любого языка на
любой другой, и каждая мысль может быть так или иначе выражена на любом языке.

3. ПОЛИСЕМИЯ СЛОВА

§ 109. До сих пор мы говорили о значении слова так, как если бы каждое
слово имело только одно, хотя и многогранное, но все же единое значение. На
деле, однако, случаи однозначности, или моно-семии, слова не так уж типичны.
Моносемия сознательно поддерживается в терминологической лексике (ср., например,
значения морских терминов: бак, ют, гротмачта, фальшборт, ватерлиния,
водоизмещение, зюйдвест, норд-ост и т. д.), она иногда встречается и в лексике
бытовой (ср. значения слов подоконник, табуретка, подстаканник). Но для
подавляющей массы слов языка типична многознач-ность, или полисемия. В
большинстве случаев у одного слова сосуществует несколько устойчивых значений,
образующих семантические варианты этого слова. А потенциально любое или почти
любое слово способно получать новые значения, когда у пользующихся языком людей
возникает потребность назвать с его помощью новое для них явление, еще не
имеющее обозначения в соответствующем языке.

Так, в русском языке окно — это ‘отверстие для света и воздуха в стене здания
или стенке транспортного устройства’, но также и ‘промежуток между лекциями или
уроками длительностью не меньше академического часа’, а кроме того, еще иногда и
‘разрыв между облаками, между льдинами’; зеленый— это название известного цвета,
но также и ‘недозрелый’, и ‘неопытный вследствие молодости’ (например, зеленый
юнец); вспыхнуть— это и ‘внезапно загореться’, и ‘быстро и сильно покраснеть’, и
‘внезапно прийти в раздражение’, и ‘внезапно возникнуть’ (вспыхнула ссора).
Присматриваясь к приведенным примерам, мы видим, что представленные в них
значения неравноценны. Некоторые встречаются чаще, они первыми приходят в голову
при изолированном упоминании данного слова. А другие появляются реже, только в
особых сочетаниях или в особой ситуации. Соответственно различают относительно
свободные значения слова и значения связанные. Например, «цветовое» значение
прилагательного зеленый наиболее свободно: его можно встретить в самых разных
сочетаниях, так как многие предметы могут быть зеленого цвета; значение
‘недозрелый’ менее свободно: оно встречается лишь в сочетаниях с названиями
фруктов, плодов и т. п.; третье же значение является очень связанным: оно
представлено только сочетаниями зеленый юнец, зеленая молодежь и, может быть,
одним-двумя другими.

§ 110. Между отдельными значениями многозначного слова имеются
определенные смысловые связи, и эти связи делают понятным, почему довольно
разные предметы, явления, свойства и т. д. оказываются названными посредством
одного и того же слова. И часовой промежуток между лекциями, и просвет между
облаками или льдинами в некотором отношении похожи на окно в стене дома.
Неспелый плод обычно действительно бывает зеленым по цвету, а неопытный юноша
чем-то напоминает недозрелый плод. Благодаря такого рода связям все значения
многозначного слова как бы выстраиваются в определенном порядке: одно из
значений составляет опору для другого. В наших примерах исходными, прямыми
значениями являются: для окна— ‘отверстие… в стене здания…’, для зеленого—
значение цвета, для вспыхнуть— ‘внезапно загореться’. Остальные значения
называются переносными. Между ними, в свою очередь, можно различать переносные
первой степени, т. е. восходящие непосредственно к прямому, переносные второй
степени, производные от переносных первой степени {зеленый в смысле
‘неопытный’), и т. д.

Правда, не всегда отношения между значениями так же ясны, как во взятых
примерах. Первоначальное направление связей может не совпадать с их осознанием в
позднейший период развития языка. Так, в прилагательном красный исторически
исходным было значение ‘красивый, хороший’ (ср. от того же корня: краса,
прекрасный, украсить и т. д.), а «цветовое» значение возникло как вторичное на
его базе. Для современного же языка значение цвета является, несомненно, прямым,
а значение ‘красивый, хороший’ — одним из переносных.

Связь между значениями многозначного слова предполагает сохранение в
переносном значении того или иного признака, объединяющего это значение с прямым
(или с другим переносным), но вовсе не предполагает тождества всей совокупности
сем, выделяемых в каждом из значений. Напротив, получая переносное значение,
слово, как правило, переходит в другое семантическое поле, нередко также в
другой синонимический ряд, в другую антонимическую пару и т. д. Так, тетка в
переносном значении уже вовсе не ‘родственница’, а просто ‘не очень молодая
женщина’ (сохраняется лишь дифференциальный признак пола и. в существенно
измененном виде, признак принадлежности к ‘поколению родителей’); легкий в одном
значении антонимично тяжелому, а в другом — трудному (правда, и прилагательное
тяжелый имеет переносное значение ‘трудный’); зеленый в прямом смысле не имеет
антонима, а в одном из переносных получает антоним спелый и т. д. Короче говоря,
каждое значение многозначного слова вступает в свои особые системные связи с
другими элементами лексики.

§ 111. Кроме переносных значений, как устойчивых фактов языка,
существует переносное употребление слов в речи, т. е. «мимолетное», ограниченное
рамками данного высказывания использование того или иного слова в необычном для
него значении с целью особой выразительности, преувеличения и т. п. Переносное
употребление слов — один из очень действенных художественных приемов, широко
используемых писателями. Напомним в качестве примера такие писательские находки,
как «пустынные глаза вагонов» (Блок) или «пыль глотала дождь в пилюлях»
(Пастернак). Для лингвиста подоб-ные поэтические «тропы» ] , а также и
аналогичные факты бытовой речи важны как яркое свидетельство неограниченной
способности слова принимать новые значения. Но более существенно для лингвиста
рассмотрение тех переносных значений, которые представляют собой «ходовую
монету» в языковом обиходе данного коллектива, которые должны фиксироваться, и
на деле обычно фиксируются словарями 2 , и должны наравне с прямыми значениями
усваиваться людьми, изучающими соответствующий язык.

§ 112. Исследуя переносные значения в общенародном языке и переносное
употребление слов в произведениях художественной литературы, филологи выделили
ряд типов переноса названий. Важнейшими из этих типов можно считать два —
метафору и метонимию.

С метафорой (от др.-греч. metaphora ‘перенос’) мы имеем дело там, где перенос
названия с одного предмета на другой осуществляется на основе сходства тех или
иных признаков, как это видно в примере с окном, или в третьем значении слова
зеленый (‘неопытный, молодой’). Сюда же относятся и упомянутые выше переносные
значения слов вспыхнуть, тетка, а также идти в применении к поезду, времени,
работе; улечься по отношению к ветру и т. д. Сходство, лежащее в основе
метафорического переноса, может быть «внутренним», т. е. сходством не внешних
признаков, а ощущения, впечатления или оценки. Так говорят о теплой встрече, о
горячей любви или, напротив, о холодном приеме, о сухом ответе, о кислой мине и
горьком упреке.

‘ Троп (от др.-греч. tropes ‘поворот’ и ‘оборот речи’) — переносное
употребление слова и словосочетания как стилистический прием.

2 В толковых и переводных словарях (о типах словарей см. § 132 и след.)
значения многозначного слова, наиболее четко отграниченные одно от другого, как
правило, нумеруются, а более тонкие оттенки значения разделяются каким-нибудь
знаком (например, двумя вертикальными чертами). Методика выделения значений и
оттенков значения разработана пока недостаточно, и поэтому между составителями
словарей в «разбивке» значений одного и того же слова наблюдаются порой сильные
расхождения

В основе метонимии (от др.-греч. metonymia ‘переименование’) лежат те или
иные реальные (а иногда воображаемые) связи между соответствующими предметами
или явлениями: смежность в пространстве или во времени, причинно-следственные
связи и т. д. Кроме примера зеленый в смысле ‘недозрелый’ ср. еще следующие:
аудитория ‘помещение для слушания лекций’ и ‘состав слушателей’; земля ‘почва,
суша, страна, планета’; вечер в смысле ‘собрание, концерт’ и т. п.; различные
случаи, когда название сосуда используется как мера вещества (»съел целую
тарелку», «выпил полстакана»). Очень широко распространены и являются
регулярными в самых разных языках метонимические переносы названия с процесса на
результат (продукт) процесса (кладка, прозодка, сообщение), на используемый в
этом процессе материал (удобрение), на производственное помещение (ср.
фотография— процесс, продукт процесса и помещение) и т. д.

Разновидностью метонимии является синекдоха (от др.-греч. Synekdoche
‘соподразумевание, выражение намеком’) — перенос названия с части на целое (по
латинской формуле pars pro toto ‘часть вместо целого’), например с предмета
одежды — на человека (юн бегал за каждой юбкой»), либо с целого класса предметов
или явлений на один из подклассов (так называемое «(сужение значения»), например
машина в значении ‘автомобиль’, запах в значении ‘дурной запах’ («мясо с
запахом»).

§ 113. Сопоставляя факты полисемии слова в разных языках, мы можем
отметить как черты сходства между этими языками, так и ряд интересных различий
между ними. Так, можно отметить ряд метафор, свойственных многим языкам.
Например, глаголы со значением ‘схватывать’ или ‘вмещать’ нередко получают
значение ‘воспринимать, понимать’, кроме русск. схватить («ребенок быстро
схватывает»), это же наблюдаем в англ. to catch , to grasp , в нем. fassen ,
шведск . fatta , фр. saisir , comprendre , ит. capire , словацк. ch á pat ‘ и т.
д. Существительные, обозначающие части человеческого тела, переносно
употребляются для похожих предметов— ср. англ. the neck of a bottle ‘горлышко
бутылки’, the leg of a table ‘ножка стола’ (в русском соответственно
используются уменьшительные образования, ср. также различные ручки — дверные и
т. п., носик, чайника, ушко иголки и т. д.). Нередко встречаются более или менее
регулярные «интернациональные» метонимии, например язык ‘орган в полости рта’
 ‘система звуковых знаков, служащих важнейшим средством человеческого
общения’; совмещение тех же значений находим в др.-греч. glossa , лат. lingua ,
фр. langue , англ. tongue (ср. выражение mother tongue ‘родной язык’), венг.
nyelv , эс-тон. keel , финск. kieli , турецк. dil и др.

Выше рассматривалось русское прилагательное зеленый; те же три значения
отмечаем и в нем. gr u _ n ; англ. green прибавляет к этим значениям еще одно —
‘полный сил, бодрый, свежий’ (например, а green old age букв. ‘зеленая
старость’, т. е. ‘бодрая старость’); фр. vert имеет все значения англ. green
плюс еще значение ‘вольный, игривый’ и некоторые другие. Немецкое слово Fuchs
‘лиса’ обозначает не только известное животное и — метонимически — его мех, и не
только хитреца, пройдоху, но, в отличие от русского слова лиса, еще и лошадь
рыжей масти, человека с рыжими волосами, золотую монету и, наконец (на основании
какой-то сейчас уже непонятной ассоциации смыслов), студента-червокурсника. С
другой стороны, переносные значения, присущие русским словам окно и рыба (‘вялый
человек, флегматик’), не отмечаются словарями для соответствующих слов
английского, французского и немецкого языков.

§ 114. Полисемия слова не мешает говорящим понимать друг друга. В
речевом акте каждый раз реализуется какое-то одно из значений многозначного
слова, используется один из его семантических вариантов. Окружающий речевой
контекст и сама ситуация общения снимают полисемию и достаточно ясно указывают,
какое из значений имеется в виду: «просторная аудитория» и требовательная
аудитория»; «тихий вечер» и «пойдем на вечер»; «фотография — ее хобби»,
«фотография измялась» и «фотография закрыта на обед» или восклицание «настоящий
медведь!», произнесенное ребенком, впервые попавшим в зоопарк, и такое же
восклицание, произнесенное (правда, с другой интонацией) человеком, которому в
толпе наступили на ногу. Лишь иногда встречаются — или специально создаются ради
комического эффекта — случаи, в которых речевое окружение слова и ситуация
оказываются недостаточными для снятия полисемии, и тогда возникает либо
нечаянное недоразумение, либо каламбур — сознательная игра слов, построенная на
возможности их двоякого понимания. Нормально же даже небольшого контекста бывает
достаточно, чтобы исключить все посторонние для данного случая значения и таким
образом на миг превратить многозначное «слово языка» в однозначно
используемое«слово в речи».

Полисемия не только снимается контекстом, но и выявляется во всем своем
многообразии с помощью постановки слова в разные контексты. Некоторые считают,
что полисемия и порождается контекстом. Однако очевидно, что слово лиса не
потому получило значение ‘хитрый человек’, что кто-то употребил это слово в
одном контексте с человеческим именем (т. е. в предложении типа «Иван Петрович —
лиса»). Напротив, употребить слово лиса в подобном контексте стало возможным
потому, что согласно народным представлениям хитрость издавна рассматривалась
как типичное свойство лис; когда возникла потребность в экспрессивном,
эмоционально-насыщенном обозначении для хитрого человека, было естественно
использовать для этого слово, обозначавшее данное животное. В подобных случаях
контекст, в котором употреблено слово, лишь под-сказывает слушателю (читателю)
выбор нужного (актуального) значения из нескольких потенциальных, исторически
развившихся в многозначном слове и присущих ему в качестве семантических
вариантов в данную эпоху жизни языка.

В принципе полисемия создается общественной потребностью — либо в подходящем
названии для нового предмета или явления, либо в новом (например, более
экспрессивном) названии для предмета старого, уже как-то обозначавшегося.
Общественная потребность широко использует неограниченную способность слов языка
получать новые значения.

4. ОМОНИМИЯ СЛОВ

§ 115. От полисемии слова следует отличать омонимию слов, т. е.
тождество звучания двух или нескольких разных слов. Эти разные, но одинаково
звучащие слова называют омонимами.

Типовым примером омонимов могут служить в русском языке слова бор ‘хвойный
лес’, бор ‘стальное сверло, употребляемое в зубоврачебном деле’ и бор
‘химический элемент’. Рассматривая в предыдущем разделе полисемию, мы видели,
что между значениями многозначного слова существуют более или менее ясные
смысловые связи, которые и позволяют говорить об этих значениях как о значениях
одного слова, говорить об одном слове и его семантических вариантах. Совсем
другое дело—омонимия. Между хвойным лесом, инструментом зубного врача и
химическим элементом нет абсолютно ничего общего. Никакая, даже самая тонкая
«ниточка смысла» не протягивается от одного значения к другому, не объединяет
их. Три разных «бора» не связаны ничем, кроме звукового тождества.
Поэтому мы не можем признать их тремя вариантами одного слова, а должны говорить
о трех совершенно разных словах, случайно совпадающих по звучанию.

Встречаются в языке и омонимы несколько другого типа. Глагол течь и имя
существительное течь, бесспорно, связаны по значению (и по происхождению:
по-видимому, существительное произведено от глагола). Во всяком случае, звуковое
тождество не является здесь совершенно случайным, оно в какой-то мере отражает
смысловую связь. Но можно ли признать одним и тем же словом (вариантами одного
слова) глагол и существительное? Думается, что нельзя. Следовательно, мы и здесь
должны говорить о разных словах — правда, связанных помимо звукового тождества
смысловой связью (и общностью происхождения), но все-таки разных. Омонимия
обычно не мешает пониманию, поскольку омонимы — как и разные значения
многозначного слова — разграничиваются для слушающего контекстом и ситуацией.
Неудобными бывают (и потому сознательно избегаются) лишь такие омонимы, которые
могли бы оказаться употребленными в одинаковых или сходных контекстах. Отметим
еще, что, выявляя и дифференцируя омонимы, контекст, разумеется, никогда не
«создает» их, не может служить причиной их возникновения (ср. § 114). Когда
говорят об омонимах, их для удобства обычно нумеруют: б op 1 , бор 2 , бор 3;
течь 1 , течь 2 и т. п.

‘ Омоним (от др.-греч. homos ‘тот же самый, одинаковый, равный’ и опута,
опота ‘имя’) букв. ‘носящий то же самое имя’; омонимия букв. ‘равноименность,
тождество имен’.

§ 116. Омонимия—явление многогранное, и классифицировать омонимы
приходится под несколькими разными углами зрения.

А. В соответствии с мотивам и, по которым данные слова признаются
омонимами, выделяются прежде всего те два типа, о которых уже шла речь в
предшествующем пара-графе.

1. Б op 1 , бор 2 и бор 3, признаны омонимами ввиду отсутствия какой бы то ни
было связи между их лексическими значениями. Такую омонимию естественно назвать
«чисто лексической». Ср. еще примеры: топить 1 ‘поддерживать огонь’ (в печи),
‘обогревать’ (комнату), ‘нагревая, расплавлять’ 1 и топить 2 ‘заставлять
тонуть’; кормовой 1 ‘служащий кормом’ и кормовой 2 ‘находящийся на корме
корабля, лодки’; англ. match / mQts а / 1 ‘спичка’ и match   ‘состязание, матч’;
фр. louer / lu : e / 1 ‘отдавать (или брать) внаем, напрокат’ и louer / lu : e /
‘хвалить’.

2. Течь 1 и течь 2 признаны омонимами, так как это разные части речи. Такую
омонимию назовем «грамматической омонимией слов» 2 . Ср. еще примеры: зло 1
(сущ.) и зло 2 (наречие); англ. love / lΛv / ‘любить’ и love / lΛv /   ‘любовь’.

3. Есть также смешанный тип — «лексико-грамматическая» омонимия. В этом
случае омонимы и по лексическому значению никак не связаны, и к тому же
принадлежат к разным частям речи. Например, простой ‘не составной’ и простой
‘вынужденное бездействие’; англ. light / lait / ‘свет’ и light / lait /  
‘легкий’; нем. weiβ / vaes / белый’ и weiβ / vaes / ‘знает’.

Б. По степени полноты омонимии выделяются:

1. Полная омонимия — омонимы совпадают по звучанию во всех своих формах. Так,
ключ 1 (от замка, гаечный и т. п.) и ключ 2 ‘родник’ омонимичны во всех падежах
ед. и мн. ч. (ср. также кормовой 1 и кормовой 2 или match 1 и match 2 ).

2. Частичная омонимия — омонимы тождественны по звучанию только в некоторых
из своих форм. а в другой части форм не совпадают. Так, глагол жать1 — жму
омонимичен глаголу жать — жну только в инфинитиве, в прошедшем н будущем
времени, в сослагательном наклонении, в причастии прошедшего времени; но эти
глаголы не омо-нимич ны в другой группе форм — в настоящем времени,
повелительном наклонении н в причастии настоящего времени. Омонимы бор 1 (лес) и
бор 2 (зубной) состоят в отношениях частичной омонимии, так как во всех формах
мн. ч. имеют разное ударение (борїbf, борів…— но біры, біров…), а в одной из
форм ед. ч. и разное окончание (в бору — в боре). У омонимов течь 1 и течь 2
(или знать 1 и знать 2 ) инфинитив глагола омонимичен им. (и вин.) п. ед. ч.
существительного, все же остальные формы расходятся. Нем- weiss ‘белый’ и weiss
‘знает’ (и ‘знаю’) тоже омонимичны только в данной форме.

1 Как видим, омонимия может сочетаться с полисемией в том или ином из
омонимов (или в каждом из них).

2 Мы говорим о грамматической омонимии слов, так как термин «грамматическая
омонимия» (без этого добавления) нередко используется в смысле ‘звуковое
тождество разных грамматических форм (одного слова)’, например турок— ям. ед.,
род. мн. и вин. мн.

3. Неравнообъемная омонимия — полная для одного из омонимов и частичная для
другого. Так бор 1 (химический) и бор 2 (зубной) полностью совпадают во всех
формах ед. ч.; но бор 2 имеет еще и формы мн. числа, а бор 1 таких форм
фактически не имеет. Таким образом, для бор 3 омонимия оказывается полной, а для
бор 2 лишь частичной. Аналогичны отношения между существительным ученый и
прилагательным ученый, -ая. -ое; между наречием утром и существительным утро
(ср. форму тв. п. ед. ч.).

В. По характеру их отображения на письме омонимы подразделяются на
омографические и неомографические.

1. Омографические омонимы, или омонимы-омографы 1 , тождественны не только по
звучанию, но и по написанию. Все приведенные выше примеры относятся к этой
группе.

2. Неомографические омонимы, или «омонимы, различающиеся написанием», звучат
одинаково, но пишутся по-разному *. Таковы полные омонимы кампания
(‘совокупность мероприятий’ и т. д., например избирательная, посевная) и
компания (‘общество’ — друзей или акционерное), частичные омонимы рок и рог,
валы и волы. В русском языке омонимов, различающихся написанием, сравнительно
немного, но в некоторых других языках они представлены в изобилии. Ср. англ.
night / nait / ‘ночь’ и knight / nait / ‘рыцарь*, see / si :/ ‘видеть’ и sea /
si :/ ‘море’; нем. Lied / li : t / ‘песня’ и Lid / li : t / ‘веко’, Leib / laep
/ ‘тело’ и Laib / laep / ‘каравай’; фр. ou / u / ‘или’ и ou / u / ‘где’. Во
французском языке можно встретить до 5—6 омонимов, дифференцируемых написанием.

Г. С точки зрения регистрации в словарях омонимы тоже неодинаковы:
некоторые фиксируются словарями как омонимы, другие же остаются неучтенными. Так
как словари исходят из письменного облика слова, они отмечают только
омографическую омонимию (неомографические омонимы по своему алфавитному месту
часто даже не являются соседями). Так как словари исходят из «словарных форм»
слова, они учитывают лишь те омографические омонимы, которые совпадают в этих
формах. Так, течь 1 и течь 2 даются в русских словарях как омонимы, поскольку
здесь совпадают инфинитив и им. п. ед. ч., но если бы словарной формой русского
глагола считался не инфинитив, а, как в латыни, 1-е л. ед. ч., то слова эти в
число омонимов не попали бы.

1 Омограф (от др.-греч. homos ‘тот же, одинаковый’ и grapho ‘пишу’) — букв.
‘одинаково написанное». Кроме омонимов-омографов есть омографы, не являющиеся
омонимами (слова, которые пишутся одинаково, но звучат по-разному), например
замок (дверной) и замок (дворец), уха (рыбный суп) н уха (род. п. от ухо}.

1 Иногда такие омонимы называют »омофонами», но это нельзя признать удачным:
во-первых, называть «омофоиами» (т. е. ‘одинаково звучащими’) только
иеомографи-ческие омонимы нелогично, так как одинаковость звучания характеризует
любые омонимы; во-вторых, в теории письма омофоны — разные буквы, обозначающие
один звук (например, ять в е в русском письме до реформы 1918 г.).

§117. Рассмотренные классификации омонимов, как мы видели.
пересекаются. Возможна, кроме того. классификация омонимов по их происхождению.
Во многих случаях омонимы являются изначально разными словами, которые либо
совпали по звучанию в процессе исторического развития (например, англ. see и sea
или болг. чест ‘честь’ и чест ‘частый’), либо пришли из разных языков (рядом с
исконно русским и общеславянским бор ‘лес’ появилось бор 2 , заимствованное из
немецкого, и бор 3 , восходящее к арабскому источнику), либо, наконец, вновь
образуемое слово совпало в момент своего возникновения с уже существовавшим
(кормовой 1 , и кормовой 2 ). В других случаях омонимы являются так или иначе
связанными по происхождению, например производными от одного корня (течь 1 и
течь 2 ) или даже прямо — один от другого (наречие утром — от тв. п.
существительного). Сюда же относятся омонимы, возникающие в результате распада
полисемии, когда связь между значениями многозначного слова ослабевает
настолько, что перестает ощущаться членами языкового коллектива. Например,
прилагательное худой на наших глазах распадается на два (или даже три?) омонима:
худой 1 ‘тощий’, худой 2 ‘плохой’ и, может быть, худой 3 (разг.) ‘дырявый’.

Последний пример показывает, что, несмотря на важность принципиального
разграничения омонимии и полисемии, между этими явлениями (как и повсюду в
языке) имеются пограничные, переходные случаи. «Распад» полисемии можно образно
сравнить с делением клетки: из одного слова «рождается» два
слова-омонима.

§ 118. Некоторые лингвисты считают критерий наличия/отсутствия
смысловой связи между значениями, применяемый для разграничения полисемии и
омонимии, слишком неопределенным и субъективным и предлагают в качестве
надежного и объективного критерия использовать наличие/отсутствие каких-либо
грамматических особенностей, связанных с отдельными значениями. С этим
предложением вряд ли можно согласиться. При последовательном его применении в
числе омонимов остались бы только частичные и неравнообъемные, а полные вроде
кормовой 1 , и кормовой 2 пришлось бы рассматривать как случаи полисемии, что
было бы явно неправильно. И, напротив, математическое значение слова угол
(‘часть плоскости между двумя прямыми линиями, исходящими из одной точки’)
пришлось бы обособить в качестве омонима от остальных значений этого слова
только потому, что в математическом тексте говорят и пишут в угле («в этом угле
30  »), а в нематематическом тексте — в углу («шкаф стоял в углу») 1 .

Думается, что, несмотря на некоторую неопределенность в ряде пограничных
случаев, все же критерий наличия/отсутствия смысловой связи между значениями
является решающим, поскольку речь идет о размежевании полисемии слова и чисто
лексической омонимии слов.

1 Те или иные особенности в образовании форм слова бывают иногда связаны не
только с его отдельными значениями, но и со стилистическими нюансами. Так, у
слова лист форма мн. ч. листы (вместо листья} не только закреплена за
переносными значениями (листы бумаги, железа), но встречается и при поэтически
окрашенном употреблении в прямом значении. Ср.: «Воздух насыщен ароматом молодых
смолистых листов тополей, берез и цветущей ивы» (Пришвин).

Большие разногласия возникают и при отграничении грамматической омонимии слов
от случаев, когда одно слово совмещает синтаксические функции разных частей
речи. В этом вопросе четкие критерии, действительно, пока отсутствуют. Течь 1 и
течь 2 все словари признают омонимами, так как вся система форм показывает, что
это — разные слова. Но в отношении субстантивированных прилагательных
наблюдается непоследовательность: существительное ученый все словари считают
лишь одним из значений прилагательного ученый, -ая, -ое, а существительные
русский и русская — омонимами прилагательного русский, -ая, -ое (причем русская
в значении ‘национальная пляска’ выделяется еще в отдельный омоним).

5. МОТИВИРОВКА СЛОВА

§ 119. Составной частью внутреннего содержания многих слов является
так называемая мотивировка — заключенное в слове и осознаваемое говорящими
«обоснование» звукового облика этого слова, т. е. его экспонента,— указание на
мотив, обусловивший выражение данного значения именно данным сочетанием звуков,
как бы ответ на вопрос «Почему это так названо?». Например, в русском языке
известная птица называется кукушкой потому, что кричит (приблизительно)
«ку-ку!», а столяр называется столяром потому, что (в числе прочей мебели)
делает столы. О таких словах мы скажем, что они «мотивированы в современном
языке», или имеют в нем «(живую) мотивировку». В противоположность этому орел,
слесарь и множество других слов русского языка (земля, вода, хлеб, белый, нести,
очень, два, ты и т. д.) принадлежат к немотивированным, т. е. не имеют живой (=
ясной для носителей языка) мотивировки: факты современного языка не дают
никакого основания для ответа на вопрос, почему птица орел называется орлом,
слесарь — слесарем и т. д.

Каждый предмет, каждое явление действительности имеет множество признаков.
Кукушка не только кричит «ку-ку!», но имеет определенную окраску перьев, форму
головы, клюва, определенные повадки. Но включить в название птицы указание на
все эти признаки невозможно, да и не к чему. Достаточно указать какой-то один
признак, и слово, построенное на его основе, закрепившись за предметом, будет
вызывать в сознании представление о предмете «в его тотальности», в целом. В
данном случае мотивирующим признаком, т. е. объективной основой наименования,
послужил характерный крик, издаваемый птицей.

Есть немало примеров использования разных мотивирующих признаков при
обозначении одних и тех же предметов и явлений действительности. Так, портной в
одних случаях обозначен как ‘режущий’ (‘кроящий’), например во фр. tailleur (от
tailler ‘резать, кроить’), в нем. Schneider (от schneiden ‘резать’), в других —
как ‘шьющий’, например в болг. шивáч, сербскохорв. шивач, шáвац 1 . Растение
одуванчик в некоторых русских говорах называется пухлянкой, в других — летучкой,
в третьих — молочником (сок его стеблей по цвету напоминает молоко).

Иногда название строится на сочетании двух мотивирующих признаков. Таковы,
например, английское название цветка колокольчика — blue — bell букв. ‘синий
колокол* (признаки цвета и формы) и немецкое название подснежника — Schneegl ö
ckchen букв. ‘снежный колокольчик’.

§ 120. Мотивировка, опирающаяся на реальный мотивирующий признак,
может быть названа реальной (ср. приведенные примеры). В иных случаях
встречается фантастическая мотивировка, отражающая мифические представления,
поэтические вымыслы и легенды. Так, в ряде языков названия дней недели связаны с
именами богов языческой мифологии. Ср. англ. Sunday (и нем. Sonntag )
‘воскресенье’, букв. ‘день (бога) солнца’, нем. Donnerstag ‘четверг’, букв.
‘день (бога) грома’. Наконец, есть примеры чисто формальной мотивировки; ясно,
от какого слова образовано данное слово, но непонятно, почему. Ср. такие
названия, производные от имен собственных, как антоновка (яблоко), анютины
глазки.

§ 121. Разными могут быть и способы языкового выражения мотивирующего
признака. «Звуковая материя» языка создает возможность «изобразительной
мотивированности», позволяя в той или иной мере имитировать характерное звучание
предмета. Так возникают звукоподражательные слова вроде приведенного выше
кукушка или пинг-понг, мяукать, мычать, каркать, кудахтать, бренчать, хихикать и
т. д. В этих словах, точнее, в их корнях передача природного звучания носит,
конечно, довольно приблизительный характер, что легко обнаруживается при
сравнении звуко-подражательных слов в разных языках. Ср., например, глагол,
соответствующий русск. храпеть (во сне): лат. stertere , англ. snore , нем.
schnarchen , фр. ronfler , венг. horkolni , эстон. norskama , или имитацию
собачьего лая в русском (гав-гав!) и в английском ( bow — wow ) языках.

Значительно чаще, чем «изобразительная», встречается «описательная
мотивированность», т. е. «описание» мотивирующего признака с помощью обычного
(незвукоподражательного) слова. Это можно наблюдать 1) при употреблении слова в
переносном значении, 2) в производных и сложных словах. Переносное значение
мотивировано сосуществующим с ним прямым (переносное «второй степени» —
переносным «первой степени» и т. д.), как в словах окно, зеленый и др. (§110 и
след.). Производные и сложные слова мотивированы связью с теми, от которых они
образованы. Это видно в приведенных выше столяр, одуванчик, диалектных пухлянка,
летучка, молочник, в сложных существительных рыболов, пылесос, Белгород, в
производных глаголах учительствовать, белить, в сложных числительных
восемьдесят, пятьсот и т.д. ‘ Русск. портной не имеет мотивировки в современном
языке (см. ниже § 173). «Описательная мотивированность» относительна,
ограничена: в конечном счете она всегда опирается на немотивированное слово.
Так, столяр или столовая мотивированы, но стол — нет. И так во всех случаях: все
незвукоподражательные слова, непроизводные с точки зрения современного языка,
употребленные в своих прямых значениях, являются немотивированными.

§ 122. Мотивировку слова, даже в тех случаях, когда она совершенно
ясна и «прозрачна», следует строго отличать т концептуального значения.
Мотивировка есть как бы способ изображения данного значения в слове, более или
менее наглядный «образ» этого значения, можно сказать—сохраняющийся в слове
отпечаток того движения мысли, которое имело место в момент возникновения слова.
В мотивировке раскрывается подход мысли человека к данному явлению, каким он был
при самом создании слова, и потому мотивировку иногда называют «внутренней
формой слова», рассматривая ее как звено, через которое содержание (= значение)
слова связывается с его внешней формой — морфологической структурой и звучанием.

Отличие мотивировки от значения ясно видно в тех случаях, когда одно и то же
значение мотивировано в разных языках или в словах-синонимах одного языка
по-разному, как в ряде приведенных выше примеров. Вместе с тем нередко слова с
разными значениями имеют одинаковую или очень сходную мотивировку. Например,
белок, беляк (заяц), бельё, бельмо, белка, белуга мотивированы одним и тем же
признаком белого цвета; русск. ценный и сербскохорв. ценан мотивированы связью с
ценой (сербскохорв. цена), но значения у этих прилагательных почти
противоположные—русское значит ‘имеющий большую цену’, а
сербскохорватское—’дешевый, доступный по цене’. Отмечено, что значение, которое
слово могло бы иметь в соответствии со своей мотивировкой и словообразовательной
структурой, почти всегда шире того, которое оно фактически имеет в языке. Так,
слов’) молочник могло бы в принципе обозначать любой предмет, имеющий то или
иное отношение к молоку или к чему-то, похожему на молоко, фактически же это
слово в литературном русском языке закрепилось только в значениях ‘небольшой
сосуд для молока’ и торговец молоком’ (словари соответственно выделяют два
омонима); в некоторых говорях имеется еще молочник ‘одуванчик’; однако,
например, бидон для молока, молокозавод, разные блюда, приготовленные на молоке,
молочный буфет, грудного ребенка. Млечный путь и многое другое, что могло бы
называться молочником, так не называют и никогда не называли.

Мотивировка слова бывает связана с его эмоциональными коннотациями. Это
проявляется в сознательном отталкивании от слов с «неприятной» мотивировкой. Так
были изгнаны из употребления прислуги и жалованье, заменившись соответственно
домашней работницей и заработной платой.

§ 123. В процессе функционирования слова мотивировка имеет тенденцию
забываться, утрачиваться. В результате мотивированное слово постепенно переходит
в разряд немотивированных. Конкретные причины утраты мотивировки разнообразны. В
одних случаях выходит из употребления то слово, от которого произведено данное
слово, либо утрачивается прямое значение. Так, в русском языке перестали
употреблять слово коло ‘круг, колесо’ (оно было вытеснено расширенными,
суффиксальными формами того же слова, давшими современное колесо), в результате
немотивированными стали кольцо (первоначально уменьшительное образование от
коло, т. е. ‘кружок, колесико’, ср. сельцо, словцо, письмецо и т. п.) и предлог
около (собственно ‘вокруг’). В украинском языке глагол лаяти сохранил только
значение ‘ругать’, которое возникло как переносное, а теперь является
немотивированным.

В других случаях предмет, обозначенный словом, изменяясь в процессе
исторического развития, теряет признак, по которому был назван. Так, современные
города не огораживают стенами, и хотя глагол городить существует и по сей день в
русском языке, связь между этим глаголом и существительным город уже перестала
осознаваться боль-шинством носителей языка. Равным образом теперь стреляют,
не используя стрел, а современный мешок не имеет ничего общего с мехом,
хотя по происхождению это уменьшительное образование от мех (ср. смешок, грешок
и др.), в слове чернила связь с черный еще достаточно очевидна, но мы о ней
никогда не вспоминаем, так как признак черного цвета перестал быть характерным
для чернил. Показательно, что в сочетаниях типа красные чернила нормально не
ощущается катахреза — употребление, противоречащее буквальному значению слова.

Иногда слова, связанные по происхождению, сильно расходятся по своей звуковой
форме — объединению их в сознании говорящих мешает непривычность наблюдаемого в
них чередования. Ср. оскомина и щемить, коса (волосы) и чесать, жердь и
городить’, исторические чередования / sk /  /šč/ и тем более / k /
 /č/ и / g /  /ğ/ встречаются в русском языке регулярно, но,
как правило, не в начале корня. Существуют и другие конкретные причины,
способствующие утрате мотивировки в тех или иных случаях. Однако важно
подчеркнуть, что кроме всех конкретных, частных причин есть и общая предпосылка,
делающая возможной утрату мотивировки слова. Это — избыточность, даже ненужность
мотивировки с того момента, когда слово становится привычным. Мотивировка
необходима в момент рождения слова (или в момент рождения переносного значения):
без мотивировки слово (или переносное значение), собственно, не может и
возникнуть. Но раз возникнув, новое слово (или новое значение слова) начинает
«жить своей жизнью»: повторяясь вновь и вновь в речевых актах, оно становится
более или менее общеизвестным в данном коллективе, запоминается, к нему
привыкают, на нем, на его структуре перестают останавливаться мыслью.
Мотивировка как бы «уходит в тень», почему и становятся возможными красные
чернила, розовое бельё и т. д. Мы вспоминаем о мотивировке лишь в каких-то
специальных, редких случаях. В подобном «замороженном состоянии» она может
сохраняться долго, но достаточно небольшого изменения в значении производящего
слова, и она забывается совсем. Показательно, что самые простые и самые важные
слова языка принадлежат к немотивированным. Естественно, что мотивировка
утрачивается при заимствовании слов из другого языка (кроме случаев, когда
заимствуется и слово, мотивирующее данное). Так, на почве древнегреческого языка
слово atomos ‘мельчайшая частица вещества’ было мотивировано (отрицательный
префикс а- + корень глагола temno ‘режу’, т, е. ‘неразрезаемое, неделимое’); в
русском и других языках, заимствовавших слово атом, оно с самого начала не имеет
мотивировки. Русск. студент восходит прямо к лат. studens (род. п. studentis ) —
причастию действительного залога от глагола studeo ‘стараюсь, усердно занимаюсь,
изучаю’, а восходящее к тому же латинскому глаголу русск. штудировать было
заимствовано через немецкое посредство (откуда / s а /); то, что / s / и / s а /
в начальной позиции не чередуются, затрудняет объединение слов студент и
штудировать в сознании носителей русского языка. Иное дело в немецком, где
Student и studieren связаны и по звучанию (оба произносятся с / s а /), или.
например, в английском с его student и study ‘изучать, исследовать’ и ‘изучение,
исследование’. Однако слово революционер, хотя и является в русском языке
заимствованным, вполне четко мотивировано связью с тоже заимствованным, но
прочно вошедшим в язык словом революция.

§ 124. В громадном большинстве случаев слова с утраченной мотивировкой
так же хорошо выполняют свои функции в языке, как и слова с «живой»
мотивировкой. Немотивированное слесарь (заимствованное из немецкого, где
соответствующее слово звучит Schlosser и мотивировано связью с Schloss ‘замок’)
и немотивированное суббота (восходящее через греческое посредство к др.-евр.
sabbath , связанному с глаголом, значившим ‘кончать работу, отдыхать,
праздновать’) так же хорошо служат обозначением соответствующих понятий, как и
мотивированные столяр или пятница. Однако встречаются случаи, когда слово, не
имеющее мотивировки, оказывается не совсем удобным средством общения. Это бывает
со словами редкими, непривычными, которые порой даже трудно запомнить, если не
связать их в сознании с каким-то знакомым словом, т. е. если не подыскать им
подходящую мотивировку. Конечно, подобное р с и-мысливание мотивировки
осуществляется на базе звуковых и смысловых ассоциаций, независимо от подлинных
генетических связей данного слова; Так, слово колика, колики ‘резкие боли в
разных частях тела, преимущественно (а раньше — исключительно) в животе’
происходит от греч. kolon ‘кишка’, но в сознании современных носителей русского
языка связывается с глаголом колоть и воспринимается как ‘колющие боли’. В этом
случае примысливание мотивировки не отразилось на внешней форме слова. В других
случаях оно ведет к искажению звучания. Так, не имеющие в русском языке
мотивировки заимствованные слова пиджак, тротуар, бульвар превращались в речи
необразованных людей в спинжак (в отличие от русской рубахи одевается не через
голову, а «со спины»), плитуар (выложен каменными плитами), гульвар (где
гуляют).

Порой искаженная форма входит в литературный язык: в результате искажения
слова ординарный ‘обыкновенный, простой’ (ср. экстраординарный ‘из ряда вон
выходящий’) в русском языке появилось одинарный ‘не двойной, состоящий из одной
части’ (причем произошло и некоторое сужение концептуального значения). Иногда
наблюдаются случаи переосмысления первоначальной мотивировки даже вполне
употребительных слов, что бывает связано с изменением значения их производящих.
Так, оказалась «сдвинутой» мотивировка слова понедельник: сначала ‘день, идущий
после (по) воскресенья’ (от др.-русск. недаля ‘воскресенье’ — значение,
сохраненное другими славянскими языками), а затем — ‘день, идущий после
(предшествующей) недели’.

§ 125. Выяснением забытых, утраченных мотивировок и, таким образом,
исследованием происхождения соответствующих слов занимается специальная отрасль
лексикологии, а именно: этимология. Этимологией называют также и каждую гипотезу
о происхождении и первоначальной мотивировке того или иного слова (в этом смысле
термин этимология употребляют и во множественном числе). Наконец, этимология —
это само происхождение слова и его (первоначальная) мотивировка (ср.:
«Этимология такого-то слова не может считаться выясненной»). Забвение
мотивировки называют деэтимологизацией (утратой этимологических связей).
Примысливание же и переосмысление мотивировки получило название народной (или
ложной) этимологии. Последние термины противопоставляют Примысливание
мотивировки в процессе практического использования слова, переосмысление ее
рядовыми носителями языка на базе употребляемых в данную эпоху, хорошо известных
слов и морфем — «подлинной», «научной» этимологии, опирающейся на специальное
исследование с привлечением фактов прошлых эпох и других языков, с учетом
закономерных звуковых соответствий н т. д. Хотя термин «народная этимология»
условен, он широко употребителен, и отказываться от него вряд ли целесообразно.
Термин же «ложная этимология» неудачен; он привносит осуждающую оценку, здесь
неуместную.

6. УСТОЙЧИВЫЕ СЛОВОСОЧЕТАНИЯ. ФРАЗЕОЛОГИЗМЫ

§ 126. В каждом языке широко употребляются устойчивые, традиционно
повторяющиеся сочетания слов. Они противостоят переменным словосочетаниям,
свободно создаваемым в процессе речи.

Рассмотрим сперва примеры переменных сочетаний: новый стол, длинный стол.
отодвинуть стол. положить карандаш на стол, стол у окна. Конечно, эти сочетания
образованы по определенным правилам, по заданным заранее, до акта речи,
синтаксическим моделям (ср. согласование, использование падежных форм и т. д.).

Вместе с тем по конкретному лексическому составу, т. е. с точки зрения
употребления именно данных, а не каких-либо других слов, все эти сочетания
составлены совершенно свободно, в зависимости только от выражаемой мысли и
описываемой ситуации, от стремления говорящего выделить, подчеркнуть те или иные
моменты этой ситуации. Переменные словосочетания следует рассматривать как
речевые комбинации языковых знаков — слов.

Приведем теперь примеры устойчивых сочетаний с тем же словом стол: письменный
стол, обеденный стол, накрыть на стол, убрать со стола, сесть за стол, сесть за
один стол (т. е. ‘начать переговоры’), положить на стол (в смысле ‘представить в
готовом виде’ — о рукописях, книгах и т. п.). Карты на стол! (т. е. ‘раскройте
ваши планы’). В устойчивых сочетаниях заранее, т. е. до акта речи, задана не
только общая грамматическая модель, но и конкретный лексический состав всего
сочетания. Оно не создается заново в момент речи, применительно к данной мысли,
не собирается «на ходу» из слов, а уже существует, хранится в готовом,
«собранном» виде в памяти носителей языка и, подобно словам, извлекается из
памяти, когда в нем возникает потребность. Устойчивые сочетания иногда называют
«языковыми клише» (или «штампами»), они вставляются в нашу речь целиком.
Устойчивые сочетания — это не речевые комбинации знаков, а особые сложные знаки.
Выше мы назвали их «составными лексемами».

§ 127. Условия, создающие устойчивость, традиционную воспроизводимость
словосочетания, могут быть разными. Есть слова, обладающие очень узкой,
избирательной сочетаемостью с другими словами — вплоть до единичной
сочетаемости. Так, закадычный нормально сочетается только с друг, а заклятый —
только с враг; ни зги с абсолютной гарантией предсказывает либо не видать, либо
не видно. В этих случаях устойчивость сочетания создается самим фактом единичной
сочетаемости одного из компонентов. Чаще. однако, причина устойчивости
заключается в другом — в более или менее отчетливом семантическом обособлении
словосочетания, в том иди ином сдвиге значения. Устойчивые сочетания с подобным
сдвигом (он ясно обнаруживается при сравнении с теми же словами вне рамок
данного сочетания) называют фразеологизмами, а науку, их изучающую,—
фразеологией 1 .

§ 128. В некоторых фразеологизмах — их иногда обозначают термином
«фразема» 1 — семантическое преобразование отмечается только в одном компоненте.
Так, в составе сочетаний письменный стол, обеденный стол, холодное оружие
существительное употреблено в своем обычном значении: ведь письменный и
обеденный столы — разно-видности стола, а холодное оружие — разновидность
оружия. Но прилагательное во всех трех сочетаниях обнаруживает больший или
меньший сдвиг значения: ср. письменный (стол) — ‘предназначенный для занятия
письмом, вообще для занятий и соответственно устроенный (имеющий одну или две
тумбы с ящиками)’ и письменный (запрос) ‘письменно зафиксированный’; обеденный
(стол) — ‘специально предназначенный для обедов, ужинов, угощения гостей и т. п.
и соответственно устроенный (не имеющий тумб, часто раздвижной)’ и обеденное
(время), обеденная (пора) — ‘когда обедают’ ; холодное (оружие) —
‘неогнестрельное’ и холодный (воздух, ветер, песок и т. п.) — ‘имеющий

1 Фразеологией (от др.-греч. phrasis ‘способ выражения, оборот речи’) также
называют совокупность фразеологизмов и вообще устойчивых сочетаний того или
иного языка.

2 См.; Амосова И. Н. Оскопи английской фразеологии. Л., 1963. С.
58—102.

низкую температуру’. Аналогично и в накрыть на стол слово стол сохраняет
обычное значение, а накрыть значит нечто иное, чем в накрыть стол скатертью. В
других фразеологизмах, так называемых идиомах’, наблюдается общий сдвиг
значения, затрагивающий все компоненты. Примерами могут служить выражения сесть
за один стол ‘начать переговоры’, Карты на стол!, белый уголь ‘энергия рек,
превращаемая (или способная быть превращенной) в электроэнергию’, как пить дать
‘наверняка’. Здесь все компоненты употреблены в сдвинутых, специфических,
переносных значениях либо даже (в последнем примере) вообще без какого-либо
четкого значения, так что, несмотря на свою морфологическую «отдельность», даже
не могут по-настоящему считаться словами. Целостное значение идиомы (как,
впрочем, и фраземы) несводимо к сумме значений ее компонентов. Вот эта
несводимость целостного значения к сумме значений частей и называется
идиоматичностью.

§ 129. Как фраземы, так и идиомы могут быть мотивированными либо,
напротив, утратившими мотивировку. Все приведенные выше фраземы являются
мотивированными с точки зрения данного состояния языка; примером
немотивированной фраземы может служить выражение дело табак ‘дело обстоит
плохо’. Мотивированные идиомы: сесть за один стол, белый уголь, держать камень
за пазухой, выносить сор из избы. Значение идиомы в этих случаях все же
потенциально выводимо из структуры и состава идиомы — образ, лежащий в основе,
более или менее ясен. А вот примеры идиом, лишенных мотивировки в современном
языке: очертя голову, черта с два, куда ни шло, (кричать) во всю ивановскую.
Мотивированные идиомы и фраземы иногда называют фразеологическими единствами, а
немотивированные (с точки зрения данного состояния языка) — фразеологическими
сращениями 2 .

Для восстановления утраченной мотивировки фразеологизмов нужны специальный
этимологический анализ, разного рода исторические справки и т. д. Так, очертя
голову связано с суеверным представлением, будто, «очертив» свою голову (т. е.
обведя ее чертой), можно застраховать себя от враждебного воздействия
«нечистой силы» и после этого, уже ничего не опасаясь, пускаться в любое
рискованное дело; во всю ивановскую — первоначально имелась в виду площадь перед
Иваном Великим в московском Кремле, на которой громким голосом объявлялись во
всеуслышанье царские указы. Мотивировка многих фразеологизмов остается
невыясненной.

1 См. там же. В более старых работах термин идиома (иногда идиом)
используется в смысле ‘фразеологизм, не поддающийся буквальному переводу на
другой язык’ (что соответствует значению др.-греч. idioma ‘специфическая
особенность’).

2 Термины «фразеологические единства» и «фразеологические сращения» были
предложены одним из крупнейших наших языковедов акад. В. В. Виноградовым
(1895—1969) и широко используются в научной и учебной литературе. В качестве
третьей группы фразеологизмов акад. Виноградов выделял «фразеологические
сочетания», соответствующие р нашем изложении тем устойчивым сочетаниям, в
которых пет смыслового сдвига (беспробудный сон и т. п.).

§ 130. Разумеется, границы между рассмотренными типами не являются
резкими. Везде есть промежуточные, переходные случаи. В качестве особой группы
можно выделить такие фразеологизмы, в которых наблюдается и единичная
сочетаемость одного из компонентов (или уникальность грамматической формы), и
явственный смысловой сдвиг, например бить баклуши, точить лясы, турусы на
колесах, краеугольный камень, сложа (вместо обычного сложив) руки, притча во
языцех ‘предмет всеобщих разговоров, пересудов’. И здесь в одних случаях
мотивировка является ясной (например, в сложа руки), в других — затемненной или
вовсе утраченной.

С точки зрения их синтаксических функций среди устойчивых сочетаний
выделяются:

1) эквивалентные словам с возможными дальнейшими подразделениями—
эквивалентные, глаголам (выносить сор из избы), существительным (белый уголь),
наречиям (очертя голову) и т.д. или, в иных терминах, «функционирующие как
сказуемое», «функционирующие как обстоятельство» и т. д. и

2) используемые в качестве целых предложений (Карты на стол! Черта с два!
Дело табак). Ко второй рубрике примыкают народные пословицы и поговорки,
сентенции и афоризмы из литературных произведений и т. д.

Фразеологизмы очень разнообразны и с точки зрения их принадлежности к
функциональным стилям. Многие из них являются разговорными, просторечными, а
некоторые—-даже вульгарными (дать по шапке, вожжа под хвост попала, лезть на
рожон, валять дурака), другие, напротив, используются в книжных стилях
(прокрустово ложе, сизифов труд, кануть в лету, дамоклов меч). Некоторые
устойчивые сочетания совершенно лишены эмоциональной окраски (например, сложные
термины вроде удельный вес, мягкая посадка, меченые атомы, черный ящик, народная
этимология, части речи, дифференциальный признак), но другие обладают большим
«эмоциональным зарядом».

§ 131. Говоря о фразеологизмах, часто отмечают их национальное
своеобразие. Бесспорно, в каждом языке среди них есть много специфических и по
форме, и по мотивировке, и по значению. Особенно ярко проявляется это
своеобразие в тех фразеологизмах, в которых отразились специфические черты
народного быта и конкретной истории народа. Ср. приведенное выше во всю
ивановскую или: Хлеб да соль!; Не красна изба углами, а красна пирогами; ездить
в Тулу со своим самоваром; язык до Киева доведет; шапка Мономаха; Вот тебе,
бабушка, и Юрьев день!; потёмкинские деревни; многие «крылатые фразы» из
произведений национальной литературы, например: Минуй нас пуще всех печалей и
барский гнев, и барская любовь! (Грибоедов); Есть ещё порох в пороховницах!
(Гоголь).

Вместе с тем и к фразеологизмам, в которых ярко проявляется национальная
специфика, порой можно подобрать близкие по значению (хотя иначе построенные и
иначе мотивированные) параллели среди фразеологизмов другого языка. Так, нашему
ездить в Тулу со своим самоваром по смыслу вполне соответствует в английском to
carry coals to Newcastle — букв. ‘возить уголь в Ньюкасл’ (один из центров
добычи угля в Англии).

Наряду с этим существует немало «межнациональных» фразеологизмов, вошедших во
многие языки в результате взаимодействия между культурами. Таковы, в частности,
многочисленные «крылатые слова», восходящие к тексту Библии (так называемые
библеизмы), например вавилонское столпотворение, блудный сын, умывать руки,
копать другому яму, суета сует, камень преткновения, глас вопиющего в пустыне,
колосс на глиняных ногах, невзирая на лица, книга за семью печатями; Нет (или
Несть) пророка в своем отечестве’. Не сотвори себе кумира; цитаты из
произведений мировой литературы, например подливать масла в огонь (Гораций);
Аппетит приходит во время еды (Рабле); Порвалась связь времен (Шекспир);
«крылатые фразы» выдающихся исторических личностей, например Пришел, увидел,
победил (Юлий Цезарь).

7. ЛЕКСИКОГРАФИЯ

§ 132. Общее понятие о лексикографии дано в §87. Составляемые
лексикографами словари чрезвычайно разнообразны по своему назначению, объему, по
характеру и способам подачи включаемого материала.

Прежде всего нужно различать словари лингвистические и нелингвистические.
Первые собирают и описывают под тем или иным углом зрения лексические единицы
языка (слова и фразеологизмы). Особый подтип лингвистических словарей составляют
так называемые идеографические словари, идущие от понятия (идеи) к выражению
этого понятия в слове или в словосочетании. В нелингвистических словарях
лексические единицы (в частности, термины, однословные и составные, и
собственные имена) служат лишь отправной точкой для сообщения тех или иных
сведений о предметах и явлениях внеязыковой действительности. Встречаются и
промежуточные разновидности словарей. Кроме того, всякий словарь с точки зрения
охватываемого им материала может быть либо общим (например, БСЭ — Большая
Советская Энциклопедия), либо специальным (та или иная отраслевая энциклопедия —
медицинская, философская и т. д.).

Важными понятиями лингвистической лексикографии являются словарная статья,
заголовочное слово и словник. Словарная статья — это абзац или несколько абзацев
словаря, дающих информацию, относящуюся к одной лексической единице (иногда к
не-скольким взаимосвязанным единицам). Статья начинается заголовочным словом
(иногда сочетанием), обычно выделенным особым шрифтом. Совокупность всех слов,
рассматриваемых в словаре, называется словником этого словаря. Рассмотрим
подробнее лингвистические словари.

§133 . Толковый словарь дает толкование значений слов (и устойчивых
сочетаний) какого-либо языка средствами этого же языка. Толкование дается с
помощью логического определения концептуального значения (накалиться ‘нагреться
до очень высокой температуры’, рекордсмен, ‘спортсмен, установивший рекорд’),
посредством подбора синонимов (назойливый ‘надоедливый, навязчивый’) или в форме
указания на грамматическое отношение к другому слову (прикрывание ‘действие по
значению глаголов прикрывать и прикрываться’). В некоторых толковых словарях
значения слов раскрываются иногда с помощью рисунков.

Эмоциональные, экспрессивные и стилистические коннотации указываются
посредством специальных помет (неодобр., презр., шутя., ирон., книжн., разг. и
т. п.). Отдельные значения иллюстрируются примерами — типичными сочетаниями, в
которых участвует данное слово (утюг накалился, атмосфера накалилась — где
глагол выступает уже в переносном значении ‘стала напряженной’), или же
литературными цитатами. Обычно толковые, словари дают также грамматическую
характеристику, указывая с помощью специальных помет на часть речи,
грамматический род существительного, вид глагола и т. д. и приводя в нужных
случаях кроме словарной и некоторые другие формы данного слова. В той или иной
мере указывается и произношение слова (например, в русских толковых словарях
ударение).

Обычно толковые словари являются словарями современного литературного языка и
носят нормативный характер. Таковы, например, известные академические словари
русского языка — 17-томный Словарь современного русского литературного языка
(1950—1965) и 4-томный Словарь русского языка (2-е изд. в 1981—1984 гг.).
Наиболее типичным примером строго нормативного словаря является знаменитый
французский Словарь Академии (1-е изд. в 1694 г.). Иной, ненормативный характер
носит знаменитый Толковый словарь живого великорусского языка В. И. Даля (в 4
т., 1-е изд. в 1863— 1866 гг.), широко включающий областную и диалектную лексику
и в отношении полноты охвата этой лексики и обилия народных выражений до сих пор
непревзойденный.

§ 134. Толковым словарям противостоят переводные, чаще всего
двуязычные (скажем, русско-английский и англо-русский), а иногда многоязычные. В
них вместо толкования значений на том же языке даются переводы этих значений на
другой язык (накалиться — become heated , назойливый— importunate , troublesom
). В зависимости от того, предназначен ли словарь для того, чтобы служить
пособием при чтении текста на чужом языке или пособием при переводе с родного
языка на чужой, его желательно строить по-разному. Так, русско-английский
словарь для англичан может давать меньше сведений в «правой» (т. е. английской)
части, чем их дает русско-английский словарь, предназначенный для русских.
Например, переводя слово обращение, словарь для англичан может просто
перечислить все возможные английские эквиваленты ( address , appeal ; conversion
; treatment , circulation и т. д.), так как англичанину известны смысловые
различия между этими английскими словами; в словаре же для русских придется
указать, что address и appeal — это ‘обращение к…’, причем appeal — это
‘обращение’ в смысле ‘призыв’; что conversion — это ‘обращение в веру’ и т. п.,
что treatment — это ‘обращение с…, обхождение с кем-либо’, a circulation —
‘обращение товаров, денег и т. п.’; кроме того, придется указать, с какими
предлогами употребляются эти английские существительные, обозначить место
ударения ( address и т. п.), т. е. снабдить английские эквиваленты
разъяснениями, которые помогут правильно употребить их при переводе текста с
рус-ского языка на английский. Ясно, что в англо-русском словаре картина
соответственно изменится. В словаре, рассчитанном на русских, русская часть
будет менее подробной, но в словаре, предназначенном для англичан, придется
подробно указывать различия в значениях и в употреблении русских эквивалентов,
снабжать их грамматическими пометами, указывать ударение и т. д. Хороший
переводный словарь должен содержать также стилистические пометы.

§ 135. К общим словарям мы отнесем и те, которые рассматривают (в
принципе) все пласты лексики, но под каким-либо специфическим углом зрения.
Таковы, например, частотные словари. Их задача — показать степень
употребительности слов в речи (что практически значит — частоту их использования
в некотором массиве текстов). Эти словари позволяют делать интересные выводы о
функционировании слов и грамматических категорий. Они имеют также большое
практическое значение, в частности для рационального отбора лексики на разных
этапах обучения неродному языку.

Далее отметим грамматические словари, дающие подробную грамматическую
характеристику слова (ср. Грамматический словарь русского языка А. А.
Зализняка); словообразовательные (деривационные), указывающие членение слов на
составляющие их элементы; словари сочетаемости, приводящие типичные контексты
слова. Этимологические словари содержат сведения о происхождении и
первоначальной мотивировке слов. В этих словарях обычно приводятся соответствия
данного слова в родственных языках, излагаются гипотезы ученых, касающиеся его
этимологии 1 .

‘ Для русского языка укажем: Фасмер М. Этимологический словарь русского
языка. В 4 т. / Пер. с нем. и доп. О. Н. Трубачева. М., 1964—1973;
Этимологический словарь русского языка / Под ред. Н. М. Шанского. Выходит с 1963
г.

Особую группу составляют различные исторические словари. В некоторых из них
ставится цель — проследить эволюцию каждого слова и его отдельных значений на
протяжении письменно засвидетельствованной истории соответствующего языка.
Таков, например, Немецкий словарь, начатый братьями Гримм и выходивший в течение
более ста лет (1854—1961). К другой разновидности относятся словари прошлых
периодов истории языка, например Материалы для словаря древнерусского языка по
письменным памятникам (1893—1912) И. И. Срезневского, Словарь русского языка XI
— XVII вв. (выходит с 1975 г.). Словарь русского языка XVIII в. (выходит с 1984
г.), а также словари языка писателей, например Словарь языка Пушкина (в 4 т.,
1956—1961) и даже отдельных памятников. Словарь языка писателя (тем более
произведения) стремится быть исчерпывающим: он обязательно включает все слова,
употребленные в сохранившемся тексте или текстах писателя, а нередко указывает и
все встретившиеся формы этих слов; при этом не только иллюстрируются цитатами
все выделенные значения и оттенки зна-ч ений, но и даются «адреса» всех случаев
их употребления (том, страница, строка). К общим словарям отнесем и полные
диалектные словари, т. е. такие, которые в принципе охватывают всю лексику,
бытующую в диалектной речи на территории одного говора (или группы говоров), как
специфическую для данного диалекта, так и совпадаю-щую с лексикой общенародного
языка (ср. Псковский областной словарь с историческими данными, начатый Б. А.
Лариным и выходящий с 1967 г.). Наконец, упомянем орфографические и
орфоэпические словари, преследующие чисто практические цели.

§ 136. Среди специальных лингвистических словарей интересны различные
фразеологические словари (они бывают переводными и одноязычными), словари
«крылатых слов» и словари народных пословиц и поговорок. Из других специальных
лингвистических словарей отметим словари синонимов — одноязычные и переводные,
словари антонимов, омонимов, словари так называемых «ложных друзей переводчика»,
т. е. слов, близких в каких-либо двух языках по звучанию и написанию, но
расходящихся по значению (так, в болг. гора значит ‘лес’, а вовсе не ‘гора’, в
англ. magazine ‘журнал’, а не ‘магазин’).

К специальным относятся и дифференциальные диалектные словари, т. е. те,
которые содержат только диалектную лексику, не совпадающую (материально или по
значениям) с общенародной. Такой диалектный словарь может быть либо словарем
одного говора, либо словарем многих или даже (в принципе) всех территориальных
диалектов какого-либо языка (ср. Словарь русских народных говоров, выходящий с
1965 г.). К дифференциальным диалектным принадлежат также словари сленга и арго.
Упомянем, наконец, словари иностранных слов, сокращений, различные словари имен
собственных (личных, географических и т. д.), словари рифм.

§ 137. Важным вопросом при составлении словаря является вопрос о
порядке расположения материала. Чаще всего используется алфавитный порядок.
Порой применяется «гнездование», т. е. объединение в рамках одной словарной
статьи слов, связанных общностью корня, даже если это нарушает алфавитную
последовательность. Фактически в этих случаях происходит отступление от
алфавитного порядка слов в сторону алфавитного порядка корней. Это оказывается
очень удобным для некоторых типов словарей, например для словообразовательных и
этимологических. Последовательное проведение гнездового принципа соответствует
лексикографической традиции многих языков. Так, арабские словари принято строить
именно по алфавиту корней, помещая под каждым корнем все производные (в том
числе » производные с приставками). Иногда и в словарях славянских языков
глаголы с приставками включают в статью соответствующего бесприставочного
глагола.

Особое использование алфавитного принципа имеем в обратных (инверсионных)
словарях. Слова в них располагаются по алфавиту не начальных, а конечных букв
слова: а, ба, биба. жаба, …, амёба,. …. служба, …. изба и т, д. до
последних слов, оканчивающихся на -яя: передняя, …. безмужняя. Обратные
словаря служат ценным пособием при изучении суффиксального словообразования (все
слова с одним и тем же суффиксом оказываются в них собранными вместе), при
исследовании фонетических закономерностей, связанных с концом слова, и т. д.
Среди неалфавитных принципов расположения материала важнейшим является принцип
систематической (логической классификации) понятий, выражаемых лексическими
единицами- Именно по этому принципу строятся упомянутые (§ 132) идеографические
(тематические) словари. Вырабатывается та или иная классификация понятий, и все,
что подлежит включению в словарь, располагается по рубрикам этой классификации.
Особую разновидность идеографических словарей составляют «картинные словари»,
двуязычные и многоязычные. Они содержат рисунки, изображающие тот или иной
«кусок действительности» (комнату с обстановкой, цех завода, птицеводческую
ферму и т. д.) и под соответствующими номерами названия изо-браженных предметов
В частотных словарях слова располагаются по убывающей частоте, а иногда и ‘.Я П
рубрикам грамматической классификации (по частям речи), но наряду с этик
используется и алфавитный принцип.

§ 138. Существуют также различные промежуточные, переходные и
смешанные типы словарей. Так, переходными от лингвистических к нелингвистическия
словарям являются словари терминов различных наук и отраслей техники. Эти
словари бывают одноязычными, двуязычными и многоязычными 1 Есть. наконец, тип
универсальных словарей одновременно толковых и энциклопедических, включающих
также этимологические и исторические правки, иногда важнейший материал
иноязычных цитат, и снабженных в нужных случаях рисунками. Это различные
«словари Лярусса» (по имени французского издателя, организовавшего выпуск таких
словарей), в частности Большой Лярусс, Малый Лярусс и т. д., английские селовари
Вебстера» (по имени первого составителя этих словарей) и др.

1 В частности, многоязычные отрослевые технические словари, содержащие
определения терминов на одном или двух языках и перевод этих терминов еще на 5—б
языков.

ГЛАВА IV ГРАММАТИКА

1.ВСТУПИТЕЛЬНЫЕ ЗАМЕЧАНИЯ

§ 139. Термин « грамматика » (из др.-греч. grammatike techne —букв
письменное искусство’ — от gramma ‘буква’) неоднозначен: он обозначает и науку
— раздел языковедения, и объект этой науки — объективно существующий в каждом
языке грамматический строй. Последний понимается либо в широком смысле — как
совокупность законов функционирования единиц языка на всех уровнях его структуры
(см. § 8), либо (чаще) в более узком смысле — как совокупность правил
построения: 1) лексических единиц, прежде всего слов (и их форм) из морфем, и 2)
связных высказываний и их частей — из лексических единиц, отбираемых в процессе
речи каждый раз соответственно выражаемой мысли.

Все эти правила построения прямо или косвенно соотнесены с какими-то чертами
передаваемого содержания. Так, в русском языке употребление или неупотребление
возвратной частицы на конце глагольной формы отражает отчетливое различие в
значении глагола (ср. моюсь — мою), а выбор формы согласованного определения
может зависеть от реального пола соответствующего лица и, следовательно,
указывать на этот пол, например в этот плакса и эта плакса, мой Саша и моя Саша.
Иначе говоря, грамматические правила входят в общую систему соответствий между
планом содержания и планом выражения языка, т. е- между значением (смыслом) и
особенностями внешнего облика формируемых языковых единиц. Поэтому правила
построения являются одновременно и правилами понимания выражаемых смыслов,
правилами перехода от воспринимаемого адресатом плана выражения высказывания к
закодированному в нем плану содержания.

§ 140. Те элементы содержания, которые стоят за грамматическими
правилами, называют грамматическими значениями. С этим понятием мы уже
встретились выше, когда начали рассмотрение содержательной стороны слова (см.
§95). Однако грам-матич еские значения представлены, конечно, не только в
отдельных словах и их формах, но в еще большей мере — в осмысленных сочетаниях
знаменательных слов и в целом предложении. Если в слове грамматические значения
выражаются особенностями построения слова, его отдельными частями (например,
окончаниями), чередованиями, ударением и т. д., то в словосочетании и
предложении к этим грамматическим средствам присоединяются другие — порядок
расположения слов, интонация, служебные слова, обслуживающие все предложение или
словосочетание, и т. д. Грамматические средства (или способы), применяемые в
языках, являются формальными показателями соответствующих грамматических
значений.

§ 141. Своеобразие грамматических значений состоит в том, что они, в
отличие от лексических значений, не называются в нашей речи прямо, а выражаются
попутно, как бы мимоходом. Они сопутствуют лексическим значениям, которые одни
только и называются прямо (именуются) в высказывании. Нетрудно, однако,
убедиться в том, что в создании целостного значения высказывания, а также
значения всех его осмысленных частей грамматические значения играют весьма
существенную роль, ничуть не меньшую, чем лексические значения использованных в
высказывании слов. Ср., например, сочетания подарок жены и подарок жене (слова
те же, но изменено одно окончание и получается совсем другой смысл); или достань
палку! и достань палкой!: или — с более тонким различием — выпил воды и выпил
воду; двести человек и человек двести (в последнем примере словоформы те же, но
изменение порядка их расположения создает добавочное значение
приблизительности); ср., наконец, одно и тоже слово вперед, употребленное в
качестве однословного предложения с повелительной интонацией (Вперед!) и с
вопросительной интонацией (Вперед?). Именно грамматические значения организуют
высказывание, делают его адекватным выражением мысли 1 .

Для того чтобы лучше понять, что такое грамматическое значение и какова его
роль в языке, рассмотрим короткое, состоящее всего из двух слов, русское
предложение Петров—студент. Слова, входящие в состав этого предложения, выражают
два лексических значения: 1) имя собственное Петров выражает представление о
конкретном лице, носящем такую фамилию, 2) нарицательное существительное студент
выражает понятие о классе лиц, учащихся в вузах. Но значение предложения Петров
— студент не сводится к простой сумме этих двух значений. Смысл данного
предложения заключается в нарочитом (специальном, стоящем в центре внимания)
сообщении того факта, что личность «Петров» есть член класса (множества)
«студенты». Мы можем выделить здесь следующие грамматические значения:

1) Значение утверждения некоторого факта (ср. вопрос о факте при другой,
вопросительной, интонации: Петров студент?).

2) Значение нарочитого отождествления (в определенном отношении) двух
мыслимых единиц (ср. попутное упоминание о тождестве тех же единиц в Студент
Петров не явился на экзамен).

3) Значение отнесенности факта к настоящему моменту (или периоду) времени,
что выражено здесь отсутствием глагола (ср.: Петров был студентом, Петров будет
студентом).

4) Значение безусловной реальности факта, также выраженное отсутствием
глагола (ср.: Петров был бы студентом, если бы не провалился на вступительных
экзаменах или Будь Петров студентом, он получил бы место в общежитии) .

5) Значение единственного числа, выраженное и в одном, и в другом слове
отсутствием окончания (ср. Петровы—студенты).

6) Далее оба существительных относятся к мужскому грамматическому роду, что в
данном случае, поскольку это существительные, обозначающие лиц, указывает на
мужской пол (ср. Петрова—студентка).

1 В том, что слова, взятые «сами по себе», «без грамматики», не дают
законченного смысла, убеждает и практика изучения неродного языка: тот, кто
пытается переводить иноязычный текст, не разобравшись в его грамматической
структуре, «методом» поиска в словаре значений всех слов и комбинирования этих
значений в некое «правдоподобное целое», обречен на фантазирование и на
грубейшие ошибки.

§ 142. Мы видим, что грамматические значения (как и очень многое
другое в языке) выявляются в противопоставлениях. Грамматические
противопоставления (оппозиции) образуют системы, называемые грамматическими
категориями. Грамматическую категорию можно определить как ряд
противопоставленных друг другу однородных грамматических значений,
систематически выражаемых теми или иными формальными показателями.
Грамматические категории чрезвычайно разнообразны — и по количеству
противопоставленных членов, так называемых граммем 1 , и по способам их
формального выражения, и по характеру выраженных значений и их отношению к
действительности.

Так, есть категории двучленные, например, в современном русском языке число
(единственное : множественное), глагольный вид (совершенный : несовершенный);
трехчленные, например, лицо (первое : второе : третье); многочленные, например,
в русском и многих других языках — падеж. Чем больше граммем в данной
грамматиче-ской категории, тем, как правило, сложнее оппозитивные отношения
(отношения логической противопоставленности) между ними, тем большее число
семантических дифференциальных признаков выделяется в содержании каждой граммемы
(ср. § 105).

§ 143. Есть грамматические категории, находящие выражение в формах
слова, простых (синтетических) или сложных (аналитических). Именно такие
категории охотнее всего обозначают термином «грамматическая категория». В свою
очередь они подразделяются на а) формообразовательные, т.е. проявляющиеся прямо
в образовании форм данного слова (например, падеж и число в русских
существительных, наклонение и время в глаголе) и б) классификационные, т.е.
присущие данному слову во всех случаях его употребления и тем самым относящие
это слово к какому-то классу (разряду) слов. Классификационные категории
проявляются косвенно, например, в формах других слов, связанных с данным в
контексте (такова категория рода в русском имени существительном: каждому
существительному присущ, как правило, какой-то определен-ный род — мужской,
женский или средний, а проявляет себя эта принадлежность к определенному роду в
формах того слова, которое согласуется с именем существительным).

1 Граммема — образование от корня слова грамматика с суффиксом,
указывающим на абстрактную единицу языковой системы. Примеры граммем — каждый из
противопоставленных падежей, каждое из противопоставленных лиц и т. д.

Грамматическим категориям, связанным с отдельным словом, противостоят
грамматические категории, проявляющиеся только в рамках целого предложения или
сочетания знаменательных слов (такие, как «утверждение : вопрос» или «простое :
приблизительное указание количества», см. § 141).

§ 144. По характеру передаваемых значений грамматические категории
можно разделить на три типа: 1) Объективные по преимуществу отражают наблюдаемые
и преломляемые сознанием человека связи и отношения объективной действительности
(например, число в именах существительных). 2) Субъективно-объективные отражают
соотношение между описываемой ситуацией и положением субъектов — участников
общения (категории лица, времени) или устанавливают тот угол зрения, под которым
рассматривается действительность (залог, вид, определенность/неопределенность,
выражаемая в ряде языков артиклем). 3) Формальные используются главным образом
для сигнализации факта связи между словами, но не отражают каких-либо различий в
объективной действительности или в ее субъективном восприятии (грамматический
род у тех существительных, у которых он не связан с полом).

§ 145. Грани между перечисленными типами изменчивы. Граммемы
большинства категорий многозначны; из своего «с е м а н т и ч е с к о г о
спектра», т. е. из набора потенциально присущих им в языке значений, они в речи,
в разных случаях употребления «актуализируют» то одно, то другое. Так, в русском
языке 2-е лицо может выступать и в значении ‘адресат речи’, и в так называемом
обобщенно-личном значении, например в пословицах типа Что посеешь, то и пожнешь,
где 2-е лицо относится к любому человеку. Множественное число чаще всего
обозначает раздельное множество предметов, единиц («Книги лежали на столе»,
«Студенты пришли на консультацию»), а у некоторых существительных множество
разновидностей, сортов данного вещества («сухие вина», «эфирные масла ») . Оно
может экспрессивно указывать на большое количество чего-либо, не исчисляемого
единицами (снега, пески), либо относиться к одному человеку, субъективно
трактуемому как некое (фиктивное) «множество» (в официальном обращении на «Вы»,
в «авторском» мы и т. п.). Наконец, в таких географических названиях, как
Новосокольники, Афины, Фивы, множественное число, собственно, вообще не выражает
никакой множественности (или «расчлененности») предмета, а выступает как чисто
формальная примета, служащая лишь для согласования другого слова с данным
существительным («древние Афины»),

Не является всегда одинаковым и значение единственного числа. Чаще всего оно
указывает на единичность («Рыба сорвалась с крючка»), но может употребляться и в
собирательном смысле, когда говорят о некотором (не расчленяемом мыслью)
множестве (торговля рыбой), а также и в самом общем смысле, когда
противопоставление единичности и множественности оказывается несущественным
(«Рыба дышит жабрами», т. е. рыба как общее понятие, всякая рыба и тем самым все
рыбы). Можно утверждать, что единственное число составляет в русском и во многих
других языках как бы «фон» для более специфического и яркого множественного.
Также и в других грамматических категориях типичны случаи большей или меньшей
смысловой неравноценности составляющих их граммем.

§ 146. От грамматических категорий нужно отличать грамматические
разряды слов. Среди этих разрядов есть семантико-грамматические и формальные.

1. Семантико-грамматические разряды характеризуются семантическими
особенностями, проявляющимися в грамматическом функционировании соответствующих
слов. Самые крупные из этих разрядов — так называемые части речи (§ 181 и
след.). Внутри частей речи выделяются группировки помельче, например, среди
существительных — личные и неличные или (в русском языке) одушевленные и
неодушевленные, далее — «имена единиц» и «имена масс», или, шире, считаемые и
несчитаемые, наконец, конкретные (предметные) и абстрактные (непредметные, или
«фиктивно-предметные»), среди прилагательных — качественные и относительные и т.
д. Особое место занимают словообразовательные разряды, проявляющиеся в
словообразовательной структуре слова, например «имена действия» (ношение,
несение, подписывание, подписка), «имена действующего лица» (носитель,
подписчик) и др.

2. Формальные разряды различаются по способу образования грамматических форм
входящих в них слов. Это деклинационные классы, т. е. разные склонения (ср.
склонение слов весна и осень), конъюгационные классы, т. е. разные спряжения
(например, 1-е и 2-е спряжения в русском или сильное и слабое спряжения в
германских языках), разные типы образования степеней сравнения и т. д. Между
формальными разрядами в принципе отсутствуют отношения смыслового
противопоставления: это параллельные способы выражения одних и тех же
грамматических значений, обслуживающие традиционно закрепленный за каждым
способом круг лексем.

§ 147. Остановимся на взаимодействии грамматических категорий с
семантико-грамматическими разрядами слов. Один тип такого взаимодействия —
модификация конкретного содержания граммем при их «накладывании» на слова
определенного семантико-грамматического разряда.

Выше мы видели, как граммема «множественное число» наполняется разным
содержанием в зависимости от ее приложения к «именам единиц» или некоторым
«именам масс»; как мужской и женский род в применении к существительным,
обозначающим лиц (и некоторых животных), указывают на пол, а в применении к
другим служат лишь средством формального согласования.

Другой тип влияния семантико-грамматических разрядов и даже лексического
значения слов на грамматические категории — явление семантически обусловленной
дефектности граммем: иногда значение граммемы и значение разряда (или отдельных
входящих в него слов) оказываются несовместимыми или трудно совместимыми, и
тогда соответствующие формы вообще не образуются (или же теоретически могут быть
образованы, но на практике не употребляются). Так, многие «имена масс», названия
абстрактных понятий, а также некоторые имена собственные не образуют
множественного числа, например, в русском языке такие слова, как пух, молоко,
молодость, гнев, Москва, Днепр — так называемые singularia tantum (т. е. имеющие
только единственное число) 1 . Другие слова этих же семантико-грамматических
разрядов, напротив, не имеют форм единственного числа. Таковы в русском языке
так называемые pluralia tantum : духи, дрова, дрожжи, хлопоты, сумерки,
географические имена вроде Афины, Карпаты, имена «двуединых» предметов —
ножницы, щипцы, брюки, сани и т. д. Важно то, что категория числа и в одной, и в
другой группе оказалась (в данном языке) неприложимой к словам определенной
семантики. Еще пример: значение сравнительной и превосходной степеней
несовместимо с лексическим значением прилагательных босой (нельзя быть «более
босым» или «самым босым»), полый, двойной, дедушкин — отсюда невозможность форм
вроде «босее», «босейший» и т. д. 2